1

Это было продолжением сна, виденного несколько дней назад.

Девятилетний Крео делал набросок, сидя перед садовой клумбой.

Внезапно за спиной раздался жизнерадостный голос:

— Давненько я не видел, чтоб молодой господин изволили рисовать. Неужто наконец дозволение получили-с?

Это был Йозеф, садовник, служивший у Грантов. Высокий, жилистый, он выглядел так, что ему никак нельзя было дать перевалившие за шестьдесят. Лицом он обладал грубоватым, как и подобает мастеровому, но когда его суровые черты озаряла улыбка, в ней проскальзывало что-то неуловимо обаятельное.

Крео любил Йозефа. Потеряв мать, только ему он и мог открыться по-настоящему. Несмотря на огромную разницу в возрасте, он считал старика своим другом.

Однако сейчас его неизменно бодрая улыбка почему-то слегка раздражала. Перевернув страницу альбома, Крео, не оборачиваясь, продолжил водить карандашом и буркнул в ответ:

— На прошлой неделе у меня брат родился. И гувернёры сразу перестали приходить. Отец сказал: «Можешь больше не учиться. Делай что хочешь».

Крео остановил карандаш и добавил:

— Я отцу больше не нужен. Потому что теперь у него есть крепкий, здоровый наследник, не то что я.

Йозеф, стоявший за спиной, ничего не ответил. Но и без слов было ясно: в такие минуты глаза его становились ещё печальнее, чем у самого Крео, а губы искривлялись в немом сочувствии.

Карандаш Крео снова пришёл в движение. Спустя некоторое время Йозеф наконец заговорил:

— Молодой господин... а вы и сами желали унаследовать дом?

— ...Не-а. Ни капельки.

— Ну так, стало быть... — Йозеф произнёс это нарочито бодрым голосом. — Может, оно и к лучшему-с. Теперь-то вы, без всяких помех, можете ступить на путь художника, разве нет?

— ...Не стать мне художником.

— Да ну, быть того не может-с. Я в живописи человек тёмный, но уж если молодой господин возьмётся...

— Я слышал, как он сказал.

— ...Что же именно-с?

— «Этому ребёнку всё равно не дожить до двадцати».

В следующее мгновение Йозефа будто подменили.

— Да кто же посмел такое сказать?!

Обернувшись, Крео увидел, что на него смотрят глаза, полные жгучей, как магма, ярости.

Сам же он, напротив, глядел ледяным, безжизненным взглядом и ответил с пугающим спокойствием:

— ...Отец.

Йозеф потерял дар речи.

Он не выглядел потрясённым. На его лице не читалось «не может быть» или «я не верю». Вместо этого на нём отразилась такая горечь, такая мука, будто тайна, которую любой ценой нужно было сохранить, внезапно выплыла наружу. О том, что родной отец уже мысленно похоронил собственного сына...

— ...Так ты тоже знал, Йозеф.

— Я... нет, я... это...

Виновато потупившись, садовник не находил слов. Он был честным человеком. Ни разу в жизни не солгал Крео. И сейчас он не стал говорить «должно быть, какая-то ошибка» или «никогда не слышал от господина ничего подобного».

Вместо этого он сказал:

— Я хочу... кое-что показать вам, молодой господин. Погодите минутку-с.

И, не дожидаясь ответа, он бросился прочь.

Через десять минут он вернулся, запыхавшийся и взмокший. Тяжело дыша, он держал в руках горшок с каким-то невиданным растением.

— Молодой господин, вам известно, что это такое-с?

Крео покачал головой. На первый взгляд это было просто нечто, похожее на зелёный шар. Из его макушки в разные стороны угрожающе торчали бесчисленные острые колючки, готовые пронзить любого, кто приблизится.

Такого диковинного растения Крео ещё не видел. Но смутная догадка у него мелькнула.

— Это... кактус?

— Так точно, оно самое-с! — восхищённо воскликнул Йозеф. — Как вы узнали?

— ...Видел в энциклопедии. Но на картинке оно было не такое круглое. Это же редкое растение для наших краёв, да?

— Истинно так-с. Мне его на днях старый приятель привёз из путешествия в подарок. Но знаете, молодой господин, хоть оно и выглядит так устрашающе, а цветёт. Цветёт, право слово. В энциклопедии об этом писали-с?

— А?.. Да нет, не помню. Но ведь если это растение, то цвести для него в порядке вещей, разве нет?

— Оно-то так, да только... — Йозеф присел на корточки рядом с Крео. — Штука-то в том, что зацветает оно ох как непросто. Говорят, целых тридцать лет для этого надобно-с.

— Тридцать лет?.. Правда?

Глаза Крео округлились от удивления, а Йозеф, будто только и ждал этой реакции, расплылся в довольной улыбке.

— Ну, я сам, конечно, не видел-с. Потому и хочу вырастить его и проверить, так ли это-с.

— ...Вон оно что...

Пока Крео заворожённо разглядывал диковинку, Йозеф подвинул горшок поближе: «Взгляните-ка получше». Острейшие колючки угрожающе надвинулись прямо на него, и Крео невольно отдёрнулся. «Не бойтесь, не укусит», — рассмеялся Йозеф.

— Но, думается мне, этот кактус и не чает, что когда-нибудь зацветёт. И вот проходит тридцать лет, и однажды оно с удивлением обнаруживает на себе цветы. Вот уж, наверное, диву даётся-с!

Представив удивлённый кактус, Крео невольно фыркнул от смеха. Йозеф тоже тепло улыбнулся.

— Вот и с людьми так же-с, молодой господин. Никому не ведомо, что будет через десять, через двадцать лет. Даже господину вашему батюшке...

Поняв, к чему он клонит, Крео тут же погасил слабую улыбку. Он опустил голову, уставившись на свои грязные ботинки.

— Через десять лет... через двадцать... я, возможно, ещё буду жив?..

— А кто же может с уверенностью сказать, что нет? Никто-с. Жизнь и смерть — дело тёмное. Ещё вчера человек был здоровёхонек, а сегодня — хлоп, и помер. Но ведь и наоборот бывает-с.

Взгляд Йозефа, словно погружённый в какие-то свои далёкие воспоминания, устремился в бездонную синеву летнего неба.

— Только вот, думается мне, неправильно это — жить одним днём лишь потому, что будущее туманно. Разве не становится блюдо вкуснее, коли над ним потрудиться да с душой его приготовить? Счастье, что можно получить за один день, меркнет перед тем, что добывается неделями, месяцами, годами, десятилетиями усердных трудов-с.

Он помолчал, продолжая глядеть куда-то вдаль.

— Посему так скажу-с я вам, молодой господин. Человеку надобно жить долго. Очень долго-с. И тогда, глядишь, придёт и его черёд расцвести-с.

Крео, не отрываясь, изучал носки своих ботинок и наконец спросил:

— ...Правда?..

Он не сомневался в словах Йозефа. Но если всё так, то как же тогда мама? Выходит, она, не дожив, смогла получить лишь то жалкое, мимолётное счастье?

Этого он не мог произнести вслух. Знал, что его слова снова заставят Йозефа страдальчески помрачнеть.

— ...Ты правда так думаешь?

Йозеф обернулся к нему, и на его лице засияла всё та же добрая, полная обаяния улыбка.

— А как же иначе-с!

Но прошлой осенью Йозеф слёг от болезни и покинул этот мир.

Ни разу не увидев, как цветёт кактус...

2

Проснувшись с резким вздохом и убедившись, что ночь ещё не скоро сменится рассветом, Крео устало выдохнул. Ну что за напасть. Этой ночью глубокий сон упорно не шёл к нему, он то и дело просыпался. Видно, сказывалось перевозбуждение.

Сегодня — хотя, возможно, уже вчера, — был в любом случае совершенно безумный день.

После того как девушка надела плащ, они вдвоём отправились бродить по лесу. Оказалось, что утолить голод двумя-тремя фруктами она не может. Каждый день они уходили в чащу в поисках более сытной добычи.

— Вообще-то я могу протянуть и на одном солнышке с водой, — пояснила она по пути. — Так что когда мне лень или совсем не хочется никуда идти, я валяюсь себе на солнышке весь день напролёт.

Однако для того, чтобы бегать или защищаться, нужны были силы, а их без плотной еды взять было неоткуда. Чтобы выжить в диком мире, где властвует закон джунглей, ей приходилось постоянно пополнять запасы энергии. Вот почему она шла по лесу, выискивая добычу. А Крео, чью лодыжку по-прежнему стягивала лоза, был вынужден безропотно тащиться следом.

Часа через два они наткнулись на пятнистого оленя с оленёнком. Взрослый самец сумел удрать, но детёныша они настигли. Лозы безжалостно скрутили отчаянно брыкающегося оленёнка, и девушка, сжав ему горло, нанесла смертельный удар. А затем она просто взяла добычу за заднюю ногу и — хрясь! — голыми руками оторвала её от туловища. От этой чудовищной силы, никак не вязавшейся с её хрупким телосложением, Крео сдавленно охнул и выпучил глаза.

Девушка с ликующим видом вгрызлась в сочную плоть, задвигала челюстями и сглотнула. Затем откусила ещё, с силой отрывая мясо от кости. Её рот окрасился в ярко-алый. Широко и довольно улыбнувшись, она протянула Крео кусок со словами: «На, попробуй». В ноздри ударил острый запах свежей крови. У Крео закружилась голова, он осел на землю и, не в силах подняться, пополз назад.

— Я-я-я-я... я, пожалуй, откажусь!

— Не хочешь? А такое вкусное...

Недоумённо склонив голову набок, она продолжила пиршество и наконец на сегодня удовлетворила свой аппетит.

Но на этом день не закончился.

После этого начался обход её «любимых мест», и до самой темноты его таскали за собой по всему лесу. К тому моменту, когда они наконец вернулись к её «дому» — утёсу с прекрасным видом на рассвет, — небо уже усеяли сверкающие звёзды.

Неподалёку от обрыва стояло огромное старое дерево, чью сердцевину источили насекомые, так что внутри образовалось просторное дупло. Запустив пальцы в трещину на стволе, девушка с всё той же нечеловеческой силой раздвинула края, заставив дерево жалобно затрещать. Получился узкий, вытянутый в высоту лаз, через который Крео, пригнувшись, можно было пробраться внутрь.

— Ну вот, с сегодняшнего дня будешь спать здесь.

Не собачья конура, а человечья. Внутри оказалось как раз столько места, чтобы можно было вытянуть ноги. Где-то в глубине души шевельнулась мысль, что его человеческое достоинство порядком задето, но он так смертельно устал, что ему было уже всё равно. Скользнув в спальный мешок, он отдался на волю накатившемуся забытью и мгновенно провалился в сон.

И всё же по какой-то неясной причине спустя какое-то время он рывком просыпался. Сон сменялся явью, явь — сном, и от этих переходов голова становилась всё яснее. А потом он вдруг почувствовал, что в спальном мешке стало невыносимо душно и жарко.

Крео полностью расстегнул молнию и высунул наружу руки и ноги. Тонкая испарина тут же испарилась, даря приятную прохладу. Он с наслаждением потянулся, разминая затёкшее тело, — и в этот самый миг...

Лоза, стягивавшая его лодыжку, мягко, почти щекоча кожу, скользнула прочь и ослабла.

С тихим шорохом она упала на землю.

«...Что? Как это... что происходит?»

От неожиданности он остолбенел, забыв даже моргать.

В таком состоянии он провёл около пяти минут, пока откуда-то издалека не донеслось уханье совы: «Уху-ху-ху-ху». Это привело его в чувство. С трепетом он тихо окликнул девушку, которая, по идее, должна была находиться снаружи:

— Эм... слушай... оно развязалось...

Он замер в ожидании. И в ответ услышал:

Соп-соп...

Вместо ответа раздалось лишь мерное сонное сопение.

Затаив дыхание, Крео высунул голову из расщелины. Лунный свет, пробиваясь сквозь густую листву и переплетённые ветви, мягко освещал землю.

В двух-трёх метрах от него, у подножия дерева, прислонившись спиной к стволу, лежала человеческая фигура. Девушка.

Соп-соп...

Судя по всему, она крепко спала. Её тень слегка колыхалась в такт дыханию.

По спине Крео пробежала дрожь.

«Ведь сейчас... я могу сбежать?..»

3

Собаки и кошки видят сны. Девочка-демоница не была исключением.

Ей снилось, что она снова на берегу своего старого озера.

Метрах в десяти от берега из воды почему-то торчало одинокое дерево. На самой его верхушке сидела обезьяна и нахально хлопала в ладоши, будто дразнясь. «Ну уж сегодня-то я тебя поймаю», — решила девушка и выпустила лозы из спины. Но тут откуда ни возьмись появился тот самый юноша-художник и остановил её:

— Погоди, это же лжеобезьяна! С виду вылитая обезьяна, но на самом деле это рыба. Если неосторожно напасть, она ускользнёт прямо в озеро.

— Правда? Вот бы никогда не подумала, что это рыба, — удивилась девушка. — Но я бы всё равно хотела её попробовать, даже будь она хоть рыбой. Нет ли какого-нибудь способа?

Тогда юноша с уверенным видом хлопнул себя по груди:

— Предоставь это мне. Когда ты громко крикнешь: «Бу!», лжеобезьяна испугается и от неожиданности откроет рот: «Ах!». В этот момент я брошу камень ей прямо в пасть.

Рядом с ним, непонятно откуда, возвышалась целая гора камней. Он подхватил один из них.

— Если повторить это несколько раз, лжеобезьяна от тяжести уже не сможет двигаться, и её можно будет взять без труда.

— Понятно! Вот это отличный план!

Сердце девушки забилось быстрее, и она радостно закивала. Они тут же приступили к делу.

Приставив ладони ко рту, девушка грозно крикнула: «Бу!». И лжеобезьяна, скорее удивлённо, чем испуганно, широко разинула рот, словно птенец, ожидающий корма. В тот же миг брошенный юношей камень влетел прямо в раскрытую пасть. Девушка радостно вскрикнула. А юноша уже подхватил следующий камень.

— Давай, не останавливаемся!

Брюхо лжеобезьяны на глазах раздувалось от проглоченных камней. В конце концов тяжесть стала непосильной, она сорвалась и полетела вниз. По пути её подхватили нижние ветки, но тело безнадёжно в них запуталось.

— Получилось! — хором закричали они.

Накинув лозы на уже не сопротивляющуюся лжеобезьяну, девушка вытащила её на берег. Стоило перевернуть добычу вниз головой, как из пасти потоком хлынули камни. Пришлось несколько раз энергично встряхнуть её, пока не выпал последний камешек.

И вот наступил долгожданный обед.

Девушка съела ногу, а юноша — руку. Вкус первой в жизни обезьяны — точнее, лжеобезьяны — оказался ни на что не похожим и удивительным.

— Вкуснотища!

— И правда, очень вкусно.

С губами, перепачканными в крови, они оба уплетали за обе щёки это дивное, редкостное угощение.

И девушка, только познакомившись с юношей, поняла: есть с кем-то вместе гораздо вкуснее и гораздо веселее, чем в одиночку.

Ук-кук-кук-фу-фу...

Смех сам собой вырвался из горла. Юноша тоже смеялся. Когда они уже почти всё доели и девушка хотела было предложить: «Ну что, теперь поделим мозги поровну», —

Её сон внезапно оборвался от резкого толчка.

— ...А!

Открыв глаза, она увидела, что никакого озера нет. И недоеденная лжеобезьяна куда-то исчезла.

Перед ней было огромное дерево — то, что она приспособила под жильё для пойманного человека. Подняв взгляд, она заметила в просвете листвы кусочек ещё тёмного неба и подмигивающие звёзды.

— ...Фу-ты, это был всего лишь сон.

Не воспоминание, не пророчество, а просто нелепая, причудливая фантазия. Она спала, прислонившись к корням дерева, и, видимо, упала на бок, отчего и проснулась.

Она вздохнула с облегчением, а потом тихонько усмехнулась.

«До чего же дурацкий сон. Но... было весело».

Когда-нибудь она обязательно поймает настоящую обезьяну и обязательно угостит этого человека. Пока она так размышляла, в голове у неё раздался голос. Тот самый Голос, что учил её всему и давал советы.

«Слушай, а он ведь развязался».

— А? Что развязалось?

Ещё не совсем проснувшись, она никак не могла взять в толк, о чём говорит Голос. Сладко, до дрожи зевнув во весь рот, она шумно выдохнула.

— ...Развязалось?

«Я говорю: лоза, которой ты связала этого человека, ослабла и сползла», — бесстрастно пояснил Голос.

— ............

В её сонной, медленно вращающейся голове потребовалось время, чтобы смысл сказанного дошёл до неё.

— ............Что-о?!

Она сосредоточилась на лозе, которой, как ей казалось, был связан юноша. И правда — привычного ощущения натяжения не было. Она с силой рванула её на себя, и свободный конец без всякого сопротивления вылетел из трещины в стволе.

В панике она подползла ближе и заглянула в дупло. Девушка неплохо видела в темноте, почти как ночной зверь. Но внутри было пусто.

«Сбежал, как видишь», — всё так же отстранённо констатировал Голос.

А в голове девушки творился настоящий хаос, мысли закручивались, словно в бушующем водовороте.

— Сбежал... Но... как же... почему?!

«Разве он не говорил тебе? Что хочет выбраться из леса и вернуться к себе домой. Вот и сбежал, наверное».

— Не может быть! Ведь я же...

Да, он и правда говорил что-то такое. Но...

— Я же ему фрукты давала! Мы вместе ели, я его в свои самые любимые места водила… А он! После всего, что было, когда нам было так хорошо вместе!

«Может, люди не привязываются так просто, даже если о них немного позаботиться. Да и кто знает — тебе, может, и было хорошо, а вот было ли хорошо ему?»

— Пого... Что это значит? Что... мне одной было весело? Так получается?!

«Ну, возможно, и так».

— Как же так...

Она застыла в оцепенении. Её словно предали. И это чувство было совершенно новым для неё. Сильнейший шок и растерянность безжалостно обрушились на неё, терзая.

Мир закружился перед глазами, и она опёрлась рукой о ствол дерева.

Её тонкие руки предательски, мучительно дрожали.

— Не может... такого быть...

Голос её был слаб, будто она вот-вот потеряет сознание.

Но в следующее мгновение её белые пальцы согнулись, словно когти хищника, и с силой вонзились в кору, раздирая её в клочья.

Хрясь! Хрусть!

Пять глубоких борозд прочертили ствол.

Её плечи и голос затряслись от нахлынувших, переполнявших её чувств.

— Я... этого... НЕ ПРОЩУ!..

Зелёные глаза жутко сверкнули в ночной тьме.

— Я тебя выслежу... и обязательно поймаю...

«Вряд ли он сможет быстро уйти далеко по ночному лесу. Скорее всего, он ещё где-то рядом».

— А когда поймаю... ТУТ ЖЕ СОЖРУ!

Ведомая звериным инстинктом, она прорычала это, извергая пламя ярости.

Взглядом, острым как у ястреба, она пыталась разглядеть следы беглеца. И в этот миг...

......не уме́ю га-ва-ри-ить...

Она услышала голос.

Без сомнения, это был голос того самого человека. И он раздавался пугающе близко.

«...А?»

«...Что?»

Она никак не ожидала, что он может быть так близко. Но больше всего её поразило даже не это. В его голосе не было и тени паники беглеца.

Это был на удивление спокойный, даже расслабленный и какой-то нелепый напев. Слушая это странное пение, она чувствовала, как её вулканическая ярость утихает, сменяясь недоумением.

«Что за... да что происходит-то?..»

Голос почему-то не двигался, оставаясь на одном месте. Она пошла на звук. Он доносился со стороны «утёса с прекрасным видом на рассвет». До него было рукой подать.

...пинс-нэ́ на но-ос мне па-ла-жи-и...

Миновав деревья, девушка выбралась на край обрыва. И точно — он был здесь.

Он сидел к ней спиной и что-то делал, не замечая ничего вокруг.

— ....зна-аю я всё-всё на све-е-те-е...

Он продолжал мурлыкать свой бессвязный мотив. Девушка медленно приближалась к нему со спины.

4

— Чем это ты занимаешься?..

Крео, в приподнятом настроении увлечённо водивший кистью, от неожиданного оклика за спиной вздрогнул так, что едва не опрокинул ногой ведёрко с водой.

Он резко обернулся. На него смотрела девочка-демоница с совершенно непередаваемым выражением лица: не то сердитым, не то растерянным, не то полным безмерного любопытства.

— А... э... ну, это...

Даже в холодном лунном свете было заметно, как густо покраснело лицо Крео.

— П-прости... я, кажется, шумел... Просто сегодня мне, сам не знаю почему, работалось так, как никогда раньше — кисть просто летала по бумаге, и я невольно... Прости!

Строго говоря, для этого требовалось одно непременное условие — полное одиночество. Но когда работа спорилась, Крео иногда начинал напевать себе под нос. Так случилось и этой ночью. Застигнутый врасплох и сгорая от стыда, что его пение услышали, Крео впал в панику и вместо ответа на заданный вопрос принялся сбивчиво оправдываться в том, о чём его вовсе не спрашивали.

Не обращая внимания на его бормотание, девушка заглянула ему через плечо.

— Ты рисовал?

— А?.. Ах, да...

На коленях у Крео лежал раскрытый альбом. На листе, многослойно закрашенном чёрным и синим, ярко выделялся светящийся бледно-голубой полукруг. Это была сегодняшняя луна.

— Мне совсем не спалось... Вот я и подумал — раз уж всё равно не спится, может, порисую...

Он робко поднял взгляд на девушку, без слов спрашивая: «Ничего, что я тут?..».

А девушка тем временем застыла, будто заводная кукла, у которой кончился завод, во все глаза уставившись на него. Но спустя мгновение из её широко открытого рта вырвался оглушительный хохот. Теперь уже Крео остолбенел, хлопая глазами.

С пылающими щеками она затараторила высоким голосом, обращаясь куда-то в пустоту:

— Вот! Вот видишь! Ну! «Сбежал, как видишь»? Ага, как же! А он всё это время был здесь! Ук-кук, ук-ку-ку-фу-фу-фу!

Крео не понимал, к кому она обращается, но общий смысл уловил: судя по всему, она решила, что он пытался сбежать.

Признаться, в те пятнадцать минут, пока лоза, стягивавшая его, ослабла, мысли Крео метались, словно испуганные зайцы: бежать... не бежать... бежать...

Однако вывод о том, что бежать бессмысленно, висел перед ним с самого начала. Блуждая по лесу без малейшего понятия о направлении, он стал бы для ночных хищников добычей попроще иной мыши или кролика. Сейчас он был жив лишь благодаря её покровительству. Пределом его свободы было то расстояние, на котором он мог докричаться до неё и мгновенно получить помощь. Сбежать с этим было невозможно. И он знал это с самого начала.

Наконец, отсмеявшись и утерев выступившие на глазах слёзы, девушка спросила:

— Ну, так с кем ты разговаривал сейчас?

Крео удивлённо переспросил: «А?»

— Только что ты говорил каким-то странным голосом. Что-то вроде: «пинс... пинс-нэ-э...».

— Пинс-нэ?.. А-а, ты про это...

Да, этого и следовало ожидать: она явно не знала, что такое пение. Уже почти утихший стыд накатил с новой силой, и Крео почувствовал, как его щёки снова запылали.

— Это было... э-э... песня.

— Пе-сня? А что это такое?

Он ожидал такого вопроса. Но теперь уже сам Крео задумался.

Песня — что же это такое?

Он отложил кисть и скрестил руки на груди. Нахмурившись, он уставился в небо, напряжённо размышляя. Девушка, решив, что ответ кроется где-то там, наверху, послушно задрала голову, подражая ему.

— Песня — это... ну, когда голос то поднимается, то опускается в определённом порядке... А, и ритм тоже важен... В общем, это такое... издавание звуков голосом?

Он выжал из своего мозга всё, что мог, но ответ, закончившийся вопросительной интонацией, явно не удовлетворил девушку. Её лицо красноречиво говорило: «Теперь я ещё больше запуталась».

— А для чего это нужно? Чтобы рисовать?

— Нет, для рисования это необязательно, но... Когда поёшь, становится весело. Иногда поют просто потому, что это весело...

— ...Хм-м...

Девушка слегка кивнула, будто немного успокоившись.

— Тогда сделай это ещё раз.

— ...Что?!

— Я пока не очень поняла, что это такое, но хочу послушать ещё разок. Ты ведь не против? Ты же сам сказал, что петь — это весело, правда?

Она подбодрила его взглядом: «Ну же».

Крео чувствовал себя лягушкой, загипнотизированной змеёй.

Он был застенчивым и стыдливым, но ещё больше он не умел говорить «нет». Конечно, можно было бы попытаться отвертеться, сказав что-нибудь вроде «песни можно петь только в одиночестве», но Крео так же отвратительно умел врать. Чувство вины немедленно заставило бы его запнуться, и он вряд ли сумел бы убедительно стоять на своём.

«Похоже, придётся петь...»

Смирившись, Крео закрыл глаза.

Отрезав себя от зрительного мира, он сосредоточился на собственном голосе.

Глубокий вдох... и он начал.

Кат Ши в пенсне,

Бродит он по миру,

Много повидал он стран,

Всё на свете видел.

Отчего закат так красен?

Сколько звёзд на небе?

Знает он на всё ответ,

Но — мяу-мяу-мяу,

Лишь хвостом виляет кот,

Мяу-мяу-мяу.

Не умеет говорить он —

Только «мяу» повторить.

От напряжения его голос предательски дрожал, сам собой срываясь на вибрато, но в целом Крео сумел допеть до конца.

Он медленно открыл глаза и осторожно покосился на девушку.

В тот миг, когда их взгляды встретились, её лицо озарилось широченной улыбкой.

И она заговорила, быстро и горячо, не в силах сдержать возбуждения:

— Так это и есть песня?! Потрясающе! Это так интересно! Просто слушаешь, просто слушаешь — и... Удивительно! Мне сейчас так весело!

Её зелёные глаза сияли, не уступая в блеске сегодняшней луне.

— Слушай, я тоже хочу попробовать! Как это делается? Научи меня!

5

Следующие полчаса они пели вдвоём.

Девушка схватывала всё на лету: хватило всего двух-трёх повторений вместе с Крео, чтобы она запомнила почти весь текст и мелодию целиком. Единственное, что у неё осталось до самого конца, — странная привычка чуть сбиваться на звуке «Ши» в имени Кат Ши, но это было делом поправимым.

Рисунок тоже был закончен: в последнем усилии он усеял небо на бумаге частыми белыми точками, рассыпав по нему звёзды.

Когда со всем было покончено, на Крео внезапно навалилась сонливость — такая же стремительная, как после того, как перестаёт действовать крепкий кофе. Тело больше не слушалось, верхняя часть туловища угрожающе покачивалась, будто отказал вестибулярный аппарат. Он уже собрался предупредить её об этом, как вдруг осознал одну вещь.

Он до сих пор не знал её имени.

Пусть она и демоница, но спросить имя у девушки было чертовски неловко.

— Послушай... Я понимаю, что спрашивать об этом только сейчас странно, но мы ведь так и не представились друг другу как следует. Меня зовут Крео Грант. А твоё... твоё имя?

Он намеревался спросить это как бы между прочим, но под конец фразы предательски запнулся. Пытаясь скрыть волну нахлынувшего стыда, он с деланным смешком «а-ха-ха» поднял взгляд на девушку. И тут же заметил неладное.

Девушка застыла, словно каменное изваяние, широко разинув рот.

Её округлившиеся глаза удивлённо заморгали, и она уставилась на него с неописуемым любопытством.

— ...Эм?..

Когда он растерянно окликнул её, открытый рот девушки наконец медленно пришёл в движение.

— Кре-огр... а? Чего?

— А, э-э... Крео Грант. Можно просто Крео.

— У тебя... есть имя? А разве ты не просто человек?

Из-под её чёлки мелькнула нахмуренная складка меж бровей.

— Ах... Вот ты о чём.

Крео наконец осознал: ей было совершенно незнакомо само понятие «имени».

— Ну, понимаешь... Я — человек, и моё имя — Крео Грант.

— У тебя два имени?

— Хм-м... Ну, можно и так сказать. У каждого человека, чтобы отличаться от других, есть ещё одно, своё собственное имя. «Людей» много, но «Крео Грант» — только я один. Это имя принадлежит только мне.

На самом деле, конечно, могли найтись и полные тёзки, но сейчас вдаваться в эти сложности было бы излишним, и он намеренно умолчал об этом.

Спустя какое-то время складка у неё между бровей медленно разгладилась.

— Только для одного... своё собственное имя... Хм, забавные вещи придумывают люди.

Похоже, она в общих чертах уловила суть.

— Ну, а твоё... твоё имя?..

— А? Погоди, я сейчас спрошу. Эй, а у меня есть какое-нибудь имя?

С этими словами девушка закатила свои зелёные глаза под верхние веки, будто пытаясь разглядеть собственную макушку. Крео непонимающе склонил голову, гадая, к кому она обращается.

Наконец, разочарованно понурив плечи, девушка сказала:

— Оказывается, у меня нет имени. Мне сказали, что имя мне ни к чему.

— Э... А кто... кто это сказал?

— ? — она посмотрела на него непонимающим взглядом. — Кто... ну, тот, кто у меня в голове. Тот, кто учит меня всему. А у тебя в голове никого нет?

— А?.. Нет, у меня в голове точно никого нет...

Крео покачал головой, и девушка слегка удивилась.

— Вот как? Хм-м. А, погоди-ка! Я, кажется, что-то припоминаю! Это было, э-э-э, э-э-э...

Она принялась легонько постукивать себя по лбу, будто стимулируя память, и заурчала от усердия.

Начав потихоньку собираться, Крео терпеливо ждал, пока она что-нибудь вспомнит.

Наконец девушка хлопнула в ладоши и громогласно заявила:

— Точно! Один человек, давным-давно, назвал меня чудовищем! Значит, моё имя — Чудовище!

Крео, убиравший краски в рюкзак, едва не рухнул от неожиданности.

— Н-нет, такое имя ну никак не годится!

— Э-э, это ещё почему?!

Девушка недовольно надула губки.

— Потому что... как бы сказать... это плохое имя.

— Плохое? У имён бывает «плохое» и «хорошее»?

— Да. То есть... «ч-чудовище» — это оскорбительное прозвище. Я не хочу называть тебя таким именем.

— Правда? Вот оно что...

Девушка сжалась в плечах и удручённо уронила голову. Цветок на её голове печально покачнулся.

Освещённый голубоватым светом луны, её профиль казался до боли одиноким.

Это выражение лица было из тех, что пробуждают в мужском сердце инстинктивное желание во что бы то ни стало утешить.

В противном случае из уст застенчивого Крео никогда бы не вырвались следующие слова:

— Послушай... я думаю, будет просто отлично, если ты потом придумаешь себе подходящее имя. Но до тех пор... — он судорожно сглотнул. — Можно мне называть тебя... Розалин?

— Ро-за-лин?

Она подняла голову и указала пальцем на себя: «Это... я?..»

Крео просто кивнул.

— Розалин... а это хорошее имя?

Оно пришло ему на ум совершенно внезапно, но он отчего-то не сомневался:

— Да. Думаю, очень хорошее.

— Розалин... Это я...

Бормоча, она скользнула взглядом по собственному телу, укутанному в дождевик.

От кончиков пальцев на ногах до колен, бёдер, плеч, рук, до самых ногтей. Справа, слева — по очереди.

Она подняла перед собой указательный палец и пристально его разглядывала. Ещё мгновение назад это был просто её указательный палец.

А теперь это был указательный палец Розалин.

— ............!!

Что-то обжигающее, электрическое пронзило её от макушки до самых пят и ударило прямо в мозг с силой, сравнимой с ударом тупого орудия по затылку.

Девушка заворожённо смотрела на свой указательный палец.

Глядя на неё, Крео терялся в догадках.

Понравилось ей? Или нет?

Выросший в детстве, полном постоянных душевных ран, Крео привык никогда не ждать хорошего результата. Поэтому сейчас он, с почти жалкой, заискивающей ноткой в голосе, осторожно спросил, глядя на неё снизу вверх:

— Эм... если тебе совсем не нравится... если это имя не годится, то...

Он мямлил, словно слабовольный врач, которому предстояло сообщить дурную весть.

Но девушка его услышала. Их взгляды, миновав её всё ещё поднятый палец, пересеклись.

— А... ах, нет. Не то чтобы не нравится или не годится. Просто когда ты вдруг сказал «Розалин», я немного растерялась...

— Вот как... А, может, какое-нибудь другое имя было бы лучше?..

— Другое имя? — её зрачки сделали круг по глазницам. — Не-а, не надо. Если скажешь другое, я ведь даже не пойму, какое из них лучше.

— ...Ну, хорошо. Тогда пусть будет Розалин.

— Угу.

Эта реакция — ни положительная, ни отрицательная — немного озадачила Крео.

«Если уж на то пошло, могла бы чуточку и обрадоваться... Ну да ладно».

Из его груди вырвался протяжный зевок. Всё, он был на пределе.

— Слушай... я сейчас просто засыпаю на ходу. Я пойду к себе, ничего?

— А? Ах, да, конечно. Я ещё немного посмотрю на луну.

Понятно, — сказал Крео и тоже мельком взглянул на неё. Да, луна и правда была сегодня такой, что хотелось любоваться ею вечно. — Ну, тогда спокойной ночи... госпожа Розалин.

— Госпожа Розалин? — взгляд её метнулся с небес обратно на Крео. — А разве не просто «Розалин»?

— А, ну... тут такое дело...

На секунду он задумался, не объяснить ли ей сейчас про вежливые обращения. Но очередной, ещё более мощный зевок раздавил эту мысль на корню, и ему стало всё равно.

— Да, ты права. Тогда... — закинув рюкзак за плечи, он с подобающей воспитаннику знатного рода вежливостью отвесил прощальный поклон. — Спокойной ночи, Розалин.

— Спокойной ночи... э-э-э... Крео.

По пути к своему дуплу Крео вдруг понял. Почему именно «Розалин»? Откуда вообще пришла к нему эта мысль? И ответ был прост.

«Ах, ну да... Розалин...»

Оно было похоже на имя его покойной матери — Розалии.

6

После того как Крео ушёл.

Взгляд девушки скользнул мимо луны и устремился куда-то далеко-далеко за неё. Она продолжала смотреть в ночное небо с таким видом, будто пыталась разглядеть самый край вселенной.

Голос спросил:

«Ты не собиралась снова связать ему ногу?»

— А?.. Ах да, и правда.

Девушка на мгновение задумалась.

— ...Ну, ничего страшного. Он ведь только что никуда не сбежал.

Затем на её лице появилась озорная улыбка, и она добавила:

— Кстати, надо же, даже ты иногда ошибаешься. «Сбежал, как видишь»... Ук-кук-кук, ах, умора.

Голос ничего не ответил. Казалось, он надул губы, всем своим видом выражая недовольство.

Девушка тоже не стала продолжать эту тему и снова посмотрела на луну. В тишине медленно текли минуты. Но вскоре смех снова заклокотал у неё в горле: «Ук-кук-кук».

«Моя поспешность тебя так забавляет?»

Тон был по-прежнему ровным, но в нём чувствовалась какая-то вымученная попытка сохранить спокойствие.

— Может, и так, но не только в этом дело, — ответила она, смеясь и качая головой. — Понимаешь, когда я думаю о том, что я теперь не просто «я», а Розалин, у меня лицо само расплывается в улыбке. И из горла вырывается это «ук-кук», и я никак не могу остановиться. Что это со мной?

Сказав это, она снова засмеялась: «Ук-кук-кук-кук». Её плечи мелко задрожали.

Голос сухо ответил:

«Этого я не знаю. Но похоже... тебе очень весело».

— Весело? — она приложила ладони к всё ещё пылающим щекам и на пару секунд задумалась. — Да, наверное, мне правда весело. Слушай, а у тебя нет имени? Твоего собственного, только твоего?

Девушка подалась вперёд, но тон Голоса не изменился.

«Это бессмысленный вопрос».

— ...Почему?

«Потому что я — часть тебя. Точно так же, как у твоих волос или каждой из твоих лоз нет отдельного имени, так и у меня нет никакого имени».

Девушка нахмурила брови и склонила голову набок, не понимая: «?».

Голос продолжил, словно мать, объясняющая что-то маленькому ребёнку:

«Проще говоря, я и ты — одно и то же. Понимаешь? Одна и та же жизнь. А это значит, что имени „только для меня“ не может существовать».

— Одно и то же? Ты и я — одно и то же?

«Да. Теперь поняла?»

— Тогда ты тоже Розалин?! Ну уж нет! Розалин — это только я!

Девушка сжала кулаки и яростно бросилась на невидимого противника. Это было покушение на её недавно обретённую собственность!

Голос, слегка ошеломлённый, пробормотал: «Ну что ты, в самом деле...» — и добавил:

«Хорошо. Тогда называй меня „Инстинкт“».

— Ин-стинкт? Это теперь твоё имя?

«Да. Теперь ты довольна?»

Отношение девушки мгновенно переменилось. Смех «ук-кук-кук-кук» вернулся вновь.

— Ага! Значит, я — Розалин, а ты — Инстинкт. Ук-кук-кук. Но всё-таки «Инстинкт» — какое-то странное имя. Моё, Розалин, куда лучше!

Она горделиво выпятила грудь.

«Можешь говорить что угодно», — бросил Голос и умолк.

Возможно, на этот раз он действительно обиделся. Но девушка — Розалин — не обратила на это ни малейшего внимания. Словно для того, чтобы её песню услышал сияющий в зените полумесяц, она снова начала напевать только что выученный мотив.

Её голос, подхваченный ветром, разнёсся по ночному лесу и мягко просочился в уши Крео, который уже посапывал в своём спальном мешке.

Когда-то, стоило ему, больному, лечь в постель, эта песня дарила ему покой и безмятежный сон.

В те дни ему её пела... мама.

Сейчас лицо спящего Крео было умиротворённым и счастливым, словно к нему ненадолго вернулось былое счастье.

Кат Ши в пенсне,

Бродит он по миру...