Мне не хотелось слишком уж сильно разрушать сложившееся у Мэнико представление обо мне, поэтому нашу «светскую беседу», ушедшую далеко в сторону от темы учёбы, пришлось свернуть. Но если говорить о моей девушке, с которой я бессменно встречался ещё со школы, Сэндзёгахаре Хитаги, это было уже наше второе расставание.

Так, просто для справки поясню, что причиной нашего первого разрыва стал переизбыток альтруизма в моём организме. Моя подруга детства, взвалив на себя бремя студенческих кредитов, рисковала остаться без крыши над головой, и я приютил её у себя, как это сделали мои родители много лет назад, однако Хитаги ужасно разозлилась на меня из-за этого.

К своему стыду признаюсь, что я до сих пор, честно говоря, не могу понять, что же сделал не так. Но, в конце концов, мой отец обратился к знакомому риелтору и помог найти Ойкуре недорогое жильё без залога, — находка была настолько удачной, что даже вызывала определённые подозрения. Казалось, можно просто зарабатывать деньги, живя там. Как бы то ни было, всё закончилось без происшествий… Должно быть, Ойкура чувствовала себя немного виноватой, потому что, несмотря на то, что альтруистическое поведение было ей чуждо, она поставила на кон свою жизнь, чтобы загладить разрыв, образовавшийся между мной и Хитаги. Поистине исключительная ситуация. Думаю, она больше не повториться.

Даже в следующей жизни.

Таким образом мы с Хитаги вновь стали парой, а потом… Когда же это было? Ах да, прямо перед самым окончанием зимних каникул, сразу после Нового года… Согласно нашему изначальному плану, мы должны были вместе сходить в храм, первый раз в новом году.[1]

Это было, скажем так, наше первое свидание в новом году. Как вы, возможно, уже знаете, в начале прошлого года мы попали в одну очень неприятную ситуацию, в которой даже думать не могли о том, чтобы сходить вместе в храм — и не потому, что были школьниками, готовящимися к вступительным экзаменам, а потому, что были прокляты змеиным богом до самого выпускного. Это даже была не сколько неприятная ситуация, сколько настоящая война (покруче «экзаменационной войны»[2]). Поэтому это было не просто наше первое свидание в новом году, но и вообще первый совместный новогодний поход в храм с тех пор, как мы начали встречаться, поэтому мы хотели в этот раз сказать друг другу «Счастливого нового года!» мирно и без эксцессов.

Хоть я и не люблю праздники, но хотя бы Новый год могу отметить, верно?

Конечно же, нашим пунктом назначения был храм Китасирахэби.

Раньше здесь располагалось святилище, которым управлял бог-змея, проклявший нас на смерть, но теперь оно стало домом для безобидной пятиклассницы и моей хорошей подруги. Так что, помимо традиционного новогоднего посещения храма, это была ещё хорошая возможность передать новогодние поздравления.

В общем, мы встретились в одном модном кафе, и Хитаги, одетая в официальный костюм, который, вероятно, взяла напрокат, сразу же произнесла:

 — Давай расстанемся, Арараги-кун.

Вместо спокойного поздравления с Новым годом я услышал от неё беспокоящее уведомление о расставании.

Нет, я не хочу сказать, что был реально обеспокоен.

Разве можно так шутить?

Я сразу почувствовал себя неловко.

«Что за шутки? Сегодня же не первое апреля, а первое января», — чуть было рефлекторно не произнёс я (строго говоря, было уже не первое января, потому что в этот день я праздновал Новый год вместе с семьёй — мне даже перепал денежный подарок, хотя я уже и был студентом). Но у Хитаги было совершенно серьёзное выражение лица — или, если быть точным, она была совершенно спокойна.

Спокойствие.

После поступления в университет Хитаги стала намного пристальнее следить за своим стилем: начала красить волосы, делать маникюр и накладывать макияж, поэтому её невозмутимость напомнила мне о тех временах, когда она ещё была замкнутой девушкой.

Неужели по пути в это кафе я умудрился попасть в прошлое? Нет, нет, это точно не этот случай.

Она точно не шутит и не издевается надо мной.

Я понимал, что её просьба была совершенно серьёзной… Ведь это уже был второй раз.

Однако в отличие от первого раза, когда она просто пылала гневом, сейчас её состояние было совершенно другим — абсолютно и несомненно другим. При этом её спокойное выражение лица несколько отличалось от того, которое она демонстрировала, когда была замкнутой и сверх меры язвительной девушкой. Сейчас она выглядела почти измученной. Я бы сказал, что даже на прошлый Новый год, когда в опасности были наши жизни, она не выглядела настолько подавленно.

Конечно, весь вышеописанный сравнительный анализ проводился лишь где-то в глубине моего сознания, в то время как остальная часть меня, само собой, была потрясена тем фактом, что в самом начале нового года со мной вдруг хотят расстаться.

— Р-расстаться…? П-п-почему?

Моя реакция была лишена какой бы то ни было индивидуальности — я не смог проявить ни капли своего обычного остроумия. Впрочем, если бы я сказал, что совершенно не представляю, в чём может быть причина, то я бы солгал. В конце концов, это уже был второй раз… Раз уж мы заговорили об этом, я в самом деле совершил кое-что похожее на мой прошлогодний поступок, послуживший причиной нашему первому расставанию. Проучившись в университете более полугода и добираясь до учёбы на машине, я в конце концов начал испытывать нехватку времени, поэтому принял решение съехать от родителей.

Самостоятельная жизнь — прямо мечта сбылась.

Я поселился рядом с Ойкурой. То место, о котором я уже говорил ранее — тот самый многоквартирный дом, который был слишком хорош, чтобы быть правдой.

Честно говоря, помимо того, что регулярные поездки до университета стали мне надоедать, меня беспокоило ещё и то, что Ойкура-тян живёт одна, поэтому я поговорил с тем же риелтором и перебрался в её район (не так уж и близко к станции, зато близко к скандалу[3]). Так что мне ничего не оставалось думать, кроме того, что именно это стало триггером для Хитаги. В случае с Ойкурой триггером было всё её тело, в то время как триггеры Хитаги в последнее время были разбросаны, где не попадя.

Должно быть, она узнала.

Я не очень понимал причинно-следственную связь, но всякий раз, когда я беспокоился об Ойкуре, Хитаги злилась. И несмотря на всё это, Хитаги и Ойкура оставались в хороших отношениях, как бы странно это ни казалось… Они регулярно проводили время вместе.

Пригласите и меня, пожалуйста.

Даже в стенах универа несмотря на то, что они учились на разных факультетах, они всё равно ходили и занимались вместе разными вещами. Втайне от меня… (К слову, на первом году обучения в старшей школе Ойкура тоже была очень замкнутой девушкой, так что не исключено, что именно это их и сближало). Но, как бы то ни было, причина была не в этом.

Я не попал даже близко.

Вместо этого она произнесла следующее:

— Я просто не имею права встречаться с тобой, Арараги-кун. Я была слишком самонадеянна.

— …?

Уже приготовившись к обвинениям, я не мог не отнестись к её словам с подозрением… Она не имеет права? Самонадеянна? Эти слова для меня звучат как полная бессмыслица.

— Подумать только, я воспользовалась твоим состраданием и так долго тянула с этими ужасными отношениями. От всего сердца прошу прощения. Мне действительно очень жаль.

— Т-тебе жаль? Тебе?

Сэндзёгахара Хитаги извиняется? Эта надменная девушка, которая почти никогда не кланялась и всегда останавливалась, сделав два хлопка при посещении храма[4] — неужели она действительно только что произнесла слова извинения, не дрогнув, словно это было чем-то совершенно естественным?

Здравый смысл мне говорил, что подобная ситуация совершенно невозможна.

Что вообще произошло с этим миром? Этот мир… Неужели в начале нового года я переродился в другом мире? В странном новом мире, в котором Сэндзёгахара Хитаги извиняется?

Эта мысль пугала.

Даже у параллельных миров должны быть свои пределы.

По крайней мере, я мог точно сказать, что она определённо не вернулась к своему замкнутому состоянию… Да, никакого возвращения. В конце концов, из всех жизненных периодов Сэндзёгахары Хитаги именно в свой замкнутый период она была наиболее отстранённой и наименее склонной к извинениям. Её выражение лица и тон голоса могли быть такими же спокойными, но её истинное состояние было противоположным.

Противоположным — как лицевая и обратная стороны.

— Что-то случилось, Хитаги? Расскажи мне что-нибудь. Что угодно. Я всегда готов помочь тебе. Такой уж я человек.

Если так подумать, в тот раз я тоже сказал что-то безответственное, и, если честно, мне уже порядком надоела собственная опрометчивость. Однако Хитаги никак не отреагировала на эту опасную провокацию, лишь слабо покачав головой.

— Ты так добр ко мне, Арараги-кун. Как я могла до сих пор так сильно зависеть от тебя, не осознавая этой доброты? От одной мысли о собственной греховности мне хочется умереть.

Хочется умереть?

Я не мог скрыть своего недоумения, услышав, как эта девушка, которую я считал воплощением чувства собственного достоинства, говорит о суицидальных мыслях. Не похоже, чтобы она лгала или шутила, но, честно говоря, вряд ли она была в здравом уме.

Я взглянул на свою тень.

Железнокровный, теплокровный, хладнокровный вампир, Киссшот Ацеролаорион Хартандерблейд — вернее, её предыдущая личность, «Прекрасная принцесса». Находясь перед ней у любого возникнет желание покончить с собой из-за осознания собственной греховности, и я не мог не вспомнить об этом, услышав слова Хитаги.

В конце концов, у меня и самого была возможность испытать это.

Горький, но восхитительный опыт.

Однако из моей тени, созданной рассеянным освещением в кафе, естественно, не доносилось ни звука, ни движения.

— Такой человек, как я, никогда не имел права на доброе отношение с твоей стороны, Арараги-кун, да и вообще со стороны кого бы то ни было. Сейчас я понимаю, что все вокруг, должно быть, тепло присматривали за мной, а я этого даже не замечала. Мне не остаётся ничего, кроме как раскаиваться. И сколько бы я ни раскаивалась, этого никогда не будет достаточно.

— Просто объясни мне, что происходит, пожалуйста. Тебе не нужно каяться, просто начти с самого начала. Если я в чём-то провинился, то прости меня. Если это как-то связано с Ойкурой…

Или это как-то связано с Мэнико? Может быть, она узнала, что Мэнико в последнее время зовёт меня «Коёми-тян»?

— Это я должна извиняться, Арараги-кун. Мне очень жаль, что я заставила тебя испытывать подобные чувства. Хочется провалиться под землю. Не будет преувеличением сказать, что моя греховность не знает границ.

Не знаю насчёт того, чтобы провалиться под землю, но я всё сильнее чувствую, как земля уходит у меня из-под ног.

Чем дольше она продолжала говорить подобные вещи, тем больше я понимал, что в её словах не было никакой скрытой неприязни. Я предположил, что она таким образом косвенно выражает своё недовольство тем фактом, что я переехал по соседству с Ойкурой, но моё предположение было не столько преувеличенным, сколько ошибочным… К тому же, в конце концов, она была не из тех людей, кто выражает свои эмоции таким замысловатым образом.

Не знаю, хорошо это или плохо, но она была максимально прямолинейна.

Что во время поступления в университет, что во время своей реабилитации, эта часть её личности всегда оставалась неизменной, так что в данном случае, вероятно, стоило думать, что она имеет в виду ровно то, что говорит.

Хитаги «серьёзно» извинялась передо мной.

И «серьёзно» пыталась расстаться со мной — она определённо не стала бы верить какому-то предсказанию из какого-то храма, вроде: «Любовь: порви с ним».

Разве что «большой удаче».

На самом деле, даже в первый раз, когда она порвала со мной, она не пыталась ни обманывать, ни торговаться со мной. Она просто взяла и рассталась со мной, ни больше, ни меньше, и я, как человек, знающий её ещё со школы, мог лишь испытывать чувство беспомощности, понимая, что любые мои слова окажутся бессмысленными. Уверен, Камбару Суруга, знакомая с ней ещё со средней школы, согласится со мной. Тем не менее, я не мог просто сдаться.

Вдохновившись духом Камбару времён сталкерства, я произнёс: «Хитаги, давай немного успокоимся», переходя от новогоднего настроения в режим полной серьёзности.

— Тебе больше не нужно называть меня «Хитаги». Это имя более не актуально. Можешь называть меня «Сэндзёгахара», без суффиксов, как раньше. Или просто «свинья», без суффиксов, как раньше.

— Я никогда не называл тебя «свиньёй»!

Не говоря уже о том, что «Хитаги» — это твоё настоящее имя! Как оно может потерять актуальность?

— В таком случае, я попрошу тебя с этого момента называть меня «иберийской свиньёй».

— Что за внезапное элитное прозвище?

Учитывая, что она мешала мне сохранять серьёзный вид, говоря забавные вещи, похоже, что Хитаги — или, возможно, Сендзёгахара — ещё не совсем сошла с ума, но в таком случае я не мог позволить ей уклониться от моих вопросов.

Если так будет продолжаться и дальше, она возьмёт меня измором, и наш разговор закончится естественным образом.

И эта будет плохая концовка.

— Нет, Арараги-кун. Это ты пытаешься уклониться от моих слов — уклоняешься ради меня. Уклоняешься, словно обнимая меня. Я так благодарна тебе за твой добрый характер. Второго такого не найти во всём мире. Я знаю, что ты всё понимаешь, даже если делаешь вид, что это не так. Но это не страшно. Тебе больше не нужно быть настолько любезным со мной. Моя скудная личность, которую ты так тщательно взращивал, наконец, доросла до того, чтобы всё понять. Едва-едва.

— Ха-а…

Ха-а…

Она сказала, что я всё понимаю, но я в настоящий момент понимал меньше, чем когда бы то ни было… Если бы я просто согласился с её словами, то оказался бы в удручающей ситуации, в которой я расстался с Сэндзёгахарой Хитаги, так ни на йоту её и не поняв.

Но, поскольку я молчал, непонятливая девушка продолжила говорить.

— Арараги-кун, твоя доброта лишь ещё сильнее развращает меня. Ты не можешь вечно меня баловать. Новый год только начался, так что лучше подвести черту прямо сейчас. Я должна освободить тебя от привязанности к такой тупице, как я. Это лучшая услуга, которую я могу оказать в благодарность тебе.

— Если ты так говоришь, то лучше бы этот год вообще не начинался… Я бы не возражал, если бы прошлый год стал последним годом в моей жизни.

Мне хотелось вернуться в прошлое.

Впрочем, я раньше уже так делал.

— Арараги-кун, я отпускаю тебя к Ойкуре-тян или Цубасе-тян.

— Если эти двое — мои единственные варианты, я бы, конечно, выбрал Цубасу-тян…

Однако, поскольку местонахождение и род занятий Ханэкавы Цубасы в настоящее время были совершенно неизвестны, что делало это вариант фактически невозможным, я при таком раскладе должен был оказаться под властью Ойкуры. С этим адом не сравнятся даже весенние каникулы.

С этим адом не сравнится даже настоящий ад.

— Ох, кстати говоря, Ойкура-сан и Цубаса-тян тоже постоянно опекали меня… Надо бы извиниться и перед ними. А Камбару… Ну, в случае с Камбару всё в порядке.

— Почему это только с Камбару всё в порядке?

Дух моего кохая, внезапно проснувшийся внутри меня, взорвался недоумением.

— В любом случае, Арараги-кун. Иди и помогай другим девушкам. Я справлюсь сама. Всё в порядке. Я проживу свою никчёмную жизнь в полном одиночестве.

— Быть не может, чтобы человек, произносящий такие слова, был в полном порядке! Не надо называть свою жизнь никчёмной. Если ты будешь так к себе относиться, я не смогу тебя выпустить в этот мир.

— Хе-хех.

Хитаги захихикала.

Это был вовсе не презрительный смех, адресованный бывшему, отчаянно цепляющемуся за неё после разрыва отношений. Это был смех, словно она вспомнила приятное воспоминание.

— Какая ностальгия. Арараги-кун, ты уже тогда бегал за мной, когда я пыталась остаться в одиночестве.

— Тогда…? Когда?

— Ну вот, опять ты притворяешься, что не помнишь. Меня, унесённую ветром.

— Ты собиралась стать Скарлетт О’Сэндзёгахара?

— Кстати, когда мы говорим «унесённые», значит ли это, что ветер уносит нас прямо сейчас, или что нас унесло уже давным-давно?[5]

— Если ты даже этого не понимаешь, как ты вообще получила свою рекомендацию в университет?

Поскольку она на этом настаивала, я не был до конца уверен, но я не помню, чтобы ветер куда-то её уносил.

Хотя, был один случай.

Одно воспоминание, подобное урагану.

— …Ты имеешь в виду нашу первую встречу? Когда я поймал тебя после того, как ты упала с лестницы, и узнал твой секрет…

Если так, то это было слишком давно даже для ностальгии, но тот случай я никогда не забуду. В конце концов, это было начало отношений Арараги Коёми и Сэндзёгахары Хитаги… Наша точка отсчёта. С того самого момента в классе 1-3. Мы с Хитаги учились в одном классе на протяжении всех трёх лет старшей школы, но наша история, несомненно, началась именно в тот день, именно в тот момент.

Начало нашего романа.

Учитывая всё вышесказанное, годовщина тех событий была для меня гораздо более ценной и незабываемой, чем Новый год, однако…

— Как неприятно, — сказала Хитаги.

Так, словно годовщина тех событий была для неё днём траура.

— Если бы только не тот день. Тогда я могла бы продолжать общаться с Арараги-куном без всякого стыда. И уже неважно, как долго я буду каяться, и каяться, и каяться, и каяться, и каяться, и каяться, и каяться, ничего не изменится.

«Сколько бы я не каялась».

«Сколько бы я не страдала от этой болезни, мне не становится лучше».

— Нет, подожди, что ты такое говоришь? Если бы не тот день… Если бы не то восьмое мая, мы бы сейчас с тобой не были в отношениях…

Несмотря на то, что мы прямо сейчас находились в процессе расставания…

— Арараги-кун, пожалуйста, прекрати. Сколько ты ещё будешь меня опекать? Я уже не ребёнок. Я не маленькая девочка. Я взрослая женщина.

Хитаги говорила так, словно её это всё уже вконец надоело — она походила не на взрослую женщину, а на избалованную девочку, но поскольку я, прямо как в тот раз, настойчиво преследовал её, она нехотя поделилась своими чувствами:

— Как человек, совершивший тот непростительный акт насилия над тобой, Арараги-кун, я просто не имею права быть твоей девушкой. Я должна быть счастлива, что мне хоть на мгновение приснился хороший сон. Просто мимолётный сон.

— …Ха? Что? Если ты хочешь сказать…

Если она, возможно, чисто гипотетически, имеет в виду именно то, о чём я думаю, то… Прошу прощения?

— Хитаги, если я вдруг неправильно тебя понимаю, то поправь меня, но… Неужели ты извиняешься за то, что в тот день проколола мне щёку?

— А разве есть что-то ещё?

Сэндзёгахара Хитаги утвердительно кивнула с куда более спокойным и безмятежным выражением лица, чем в конце Золотой недели один год и восемь месяцев назад.

* * *

[1] Первое посещение синтоистского храма в новом году называется «хацумодэ» (初詣). Как правило, люди стараются посетить храм с 1 по 3 января (в том числе и потому, что эти дни в Японии выходные).

[2] Ввиду большой конкуренции, период подготовки к вступительным экзаменам (включая сами экзамены) нередко называют «экзаменационной войной» — 受験戦争 (juken sensō).

[3] 駅近 (ekichika, «близко к станции») — слово, которое часто можно встретить в описании жилья, но Коёми сказал, что его жильё было скорее 激近 (gekichika, «близко к ярости»). Слово это придуманное и использовано исключительно ради каламбура.

[4] При посещении храма принято бросить монетку, сделать два поклона, два хлопка и в конце ещё один поклон.

[5] Название «Унесённые ветром» в японской интерпретации переведено с использованием достаточно редкого глагола 去りぬ (sarinu), который переводится как «окончательно уйти» или «быть безвозвратно ушедшим». Хитаги перепутала его с глаголом 去らぬ (saranu), который переводится как «не уходить» и является отрицательной формой глагола 去る (saru, «уходить», «покидать»).