— Существует интересная техника, позволяющая избежать извинений, заключающаяся в том, что достаточно просто выразить намерение извиниться — мне кажется, за свою длинную историю человечество отточило своё мастерство, как эффективно извиняться, не извиняясь на самом деле.

Я впечатлена.

Мы предпринимаем шаги к признанию поражения, отказываясь сдаваться — фраза «Прошу прощения, если кого-то обидел», является ярким примером сомнительного использования сослагательного наклонения.

В ней есть «если».

Возможно, моя отговорка, что я не извиняюсь, потому что извинениями ничего нельзя решить, не так уж и плоха… Однако моя мать, которую я «никогда не просила меня рожать», была не из тех, кто использует подобные окольные формулировки.

Она была из тех, кто извинялся напрямую.

Более того, она была из тех, кто извинялся постоянно и без устали.

Да, она была упрямой.

Даже когда ей говорили, что её прощают, даже когда говорили, что всё в порядке, даже когда просили перестать извиняться. Её это всё не устраивало, и она продолжала преследовать своего собеседника и извиняться, и даже мне, маленькой болезненной девочке, приходилось день и ночь терпеть её извинения.

«Мне так жаль, что не смогла родить тебя здоровым ребёнком», — говорила она. И несмотря на то, что она окружила меня заботой, каждое её извинение заставляло меня чувствовать, будто моё слабое здоровье выгравировано на моём теле и на моём разуме. Эти раны причиняли мне больше боли, чем моя болезнь.

Мне словно говорили, что я едва соответствую минимальным критериям для человека, что я неполноценна как физически, так и культурно.

Однажды я не выдержала и ответила: «Перестань так говорить».

«Я никогда не просила, чтобы ты рожала меня здоровым ребёнком», — да, соглашусь, я не очень удачно выразилась. Не буду отрицать, я вышла из себя, поэтому могла выражаться грубовато. Даже не уверена, расслышала ли моя мать последние два слова.

Настолько она была потрясена.

Правильно ли я поступила, что сказала те слова? Я сама не мать, так что не знаю… Как дочь, я могу предположить, что она чувствовала, и мне кажется, что для неё такое суждение было полной неожиданностью. Ведь я долгое время терпела все её бесчисленные извинения по поводу моей болезни.

«Да как ты можешь обвинять извиняющегося человека?» — возможно, подумала она.

Наверное, будет слишком большим преувеличением сказать, что она раскаивалась с той лишь целью, чтобы её ни в чём не обвиняли… Но именно поэтому она так сильно уцепилась за моё едкое высказывание.

Можно ли это назвать комплексом жертвы? Или это комплекс преступника?

Или это всё псевдонаучная преступножертвенная чушь?[1]

Ох, какая досада. Что ж, «если» мои слова были неправильно истолкованы, то я бы хотела извиниться.

В общем, подводя итог, можно сказать, что она продолжала извиняться, словно пытаясь опередить меня, но моя контратака оказалась на удивление эффективной — с тех пор моя мать перестала передо мной извиняться.

Как только она поняла, что я могу на неё рассердиться, с извинениями было покончено.

Она продолжила заботиться обо мне, как делала это и ранее, но с того момента и по сей день она более ни разу не извинялась — что? Идея «Я не стану извиняться, если это значит, что меня будут за это осуждать»? Ах, да, это говорит, что мы с ней всё-таки одной крови.

«Я извинюсь как следует, так что обещай, что не будешь злиться» — мы даже дали друг другу такое ужасное обещание.

* * *

[1] В данном предложении использовано слово 被加学的 (hikagakuteki), которое вообще-то является выдуманным словом, образованным от 非科学的 (hikagakuteki, «ненаучный») путём замены первых двух иероглифов на 被 из слова 被害 (higai, «получение вреда») и 加 из слова 加害 (kagai, «причинение вреда») соответственно.