Содачи Оикура меня ненавидела. Испытывала ко мне ту самую лютую ненависть, которую питают к тому, кто разрушил жизнь. По правде говоря, я не мог не задаваться вопросом: что же нужно сделать, чтобы тебя так возненавидели? Или чтобы самому так сильно ненавидеть? Если вдуматься в её положение — испытывать столь сильную неприязнь к конкретному человеку должно быть невероятно тягостно.

Конечно, я не самый приятный человек, не отличаюсь ни особой доброжелательностью, ни притягательностью. Но даже с учётом этого я не припоминал за собой поступков, которые заслуживали бы такого взгляда, каким она на меня смотрела. Что ж, пожалуй, есть одна причина, о которой я догадываюсь: я был сильнее её в математике. Но разве это на самом деле причинило ей вред? И, оглядываясь назад, кажется, этот её испепеляющий взгляд был устремлён на меня с самой первой нашей встречи в классе 1-3, вскоре после нашего поступления в старшую школу Наоэцу. Звучит параноидально? Вряд ли у неё был доступ к результатам моего вступительного экзамена — я и сам не знал, какие у меня были баллы. И потом, в том решающем тесте, что связан с нашей судьбоносной встречей, мне просто-напросто повезло набрать идеальный результат. Это не было системой — у неё наверняка были удачные дни в первой четверти, и она опережала меня на контрольных. Да и математика — понятие широкое, всеобъемлющее. Непременно находились темы, которые она понимала лучше меня.

Не могла же она всерьёз полагать, что это я виноват в том, что еë звали Эйлером. Если подумать, разве старшеклассница вообще могла хотеть такого прозвища? Быть может, это был лишь предлог? Никто не станет оспаривать величие Эйлера как математика, но то, как тебя называют, — совсем другое дело. Я, например, уважаю Цубасу Ханекаву, но меня никак не тянет, чтобы меня звали Цубасой или Ханекавой.

Должно быть, Оикура меня неправильно поняла.

Так же, как и я недопонимал её.

Недоразумения имеют свойство накапливаться, как снежный ком.

Так я считал. Но была у меня и другая, куда более поразительная мысль, которая казалась мне странной: в то время как Содачи Оикура меня ненавидела, я, со своей стороны, никоим образом не мог возненавидеть Содачи Оикуру.

Я нахожу это весьма необычным.

Вообще говоря, удержаться от неприязни к тому, кто ненавидит тебя, — задача не из лёгких. Не то чтобы она мне нравилась, конечно, — во мне недостаточно извращённости, чтобы обожать того, кто постоянно сверлит меня взглядом и подвергает колким, хоть и не откровенно враждебным, выпадам. Подобный высокоуровневый фетишизм — не для меня.

И всё же, хоть её отношение и было мне неприятно, я не мог сказать, что ненавижу еë.

Не мог.

Почему?

В некотором смысле, этот вопрос был куда серьёзнее, чем вопрос о том, почему она меня так ненавидела. Почему я не мог её ненавидеть? Будучи человеком, по своему характеру и мировоззрению «несовместимым» с коллективом старшей школы Наоэцу, я, возможно, даже относился к ней с определённой долей уважения, хотя никогда не зашёл бы так далеко, чтобы сказать, что она произвела на меня хорошее впечатление.

Думать хорошо о людях лишь потому, что они сильны в математике или любят её, — я не настолько добродушен или прост. Возможно, это было одной из причин, по которой мне было трудно её отвергать. Но если я продолжал помнить о ней, если мои воспоминания не отпускали её даже после того, как она перестала ходить в школу — после того, как она сама, по своей воле, совершила глубоко несимпатичный акт саморазрушения, — то причина крылась в чём-то, не связанном с учёбой.

По крайней мере, я так думал.

Смутные, не до конца осознанные мысли — о девушке, с которой, как я полагал, мне больше никогда не суждено встретиться. Однако наша случайная встреча в школе два года спустя заставила меня вновь столкнуться со старым вопросом.

И не просто столкнуться.

Мне потребовался ответ. Требовалось решение. Мне предстояло узнать, почему она меня ненавидела, почему я не мог ненавидеть её, кем она была для меня, кем я был для неё и кем мы не были друг для друга.

Истина, скрывавшаяся два года, и в то же время истина, скрывающаяся пять лет.

Раскрытие.

И обнажение.

Вообще, мы можем обойтись без преувеличений и саспенса.

Я могу прямо сейчас раскрыть решение. Оказывается, математика была в самой основе нашего конфликта, и я для неё и впрямь был чем-то вроде разрушителя жизни — или даже хуже. А ещё: некоторые вещи забываются, а некоторые — нет.

Когда ты не можешь вспомнить, почему кто-то тебя ненавидит, — вполне возможно, ты просто забыл причину.

Итак, математично.

Или, быть может, драматично, в духе детективного романа, я предлагаю решить следующую задачу — доказать:

Почему, когда Содачи Оикура ненавидит Коёми Арараги, Коëми Арараги не может ненавидеть Содачи Оикуру?

При решении данной задачи Оги Ошино не учитывать.