Если для Ошино Шинобу когда-либо и существовал какой-нибудь путь, то разве что ночной. Для неё, владычицы глубокой ночи, для бессмертной королевы, для королевы странностей, это был воистину путь властителя.

Конечно, это всё уже в прошлом. Дела давно минувших дней, а сейчас единственная подвластная ей территория — моя тень, убежище, в котором и одного квадратного метра не наберётся. Я думал, что Шинобу никогда не смирится с этим, но она ни разу не жаловалась.

Вопреки ожиданиям, она чувствовала абсолютную уверенность в себе. Такие вопросы, как, например, владение имуществом и квадратными метрами, нисколько её не занимали, видимо потому, что Шинобу считала их сущими пустяками. Ну, может, и не пустяками, но пока она есть сама у себя, ей всё нипочём. И не важно, какие трудности стоят перед ней или в чём она испытывает недостаток.

Даже если она растеряет свою силу.

Даже если утратит своё предназначение.

При всём этом… пока она есть сама у себя…

— Мне определённо нет никакой нужды остерегаться ночной дороги. Скорее уж дорога днём, под лучами солнца, представляет для меня угрозу.

Когда она ещё не стала имитацией, выжимкой и одной лишь тенью бывшей себя, когда она всё ещё была вампиршей…

То есть когда она была известна не как Ошино Шинобу, а как железнокровная, теплокровная, хладнокровная вампирша Киссшот Ацеролаорион Хартандерблейд… Она сказала мне это на крыше того заброшенного здания.

Для вампира вроде бы очевидно говорить об угрозе, которую представляет дорога днём. Это имеет смысл. Люди по типу Ошино Меме или три специалиста, специализирующиеся на сражениях с вампирами, может, и приходились ей врагами, но они точно не страшнее естественного врага, то есть солнца.

Так что возможность ходить под солнцем, парадоксальным образом приобретённая после того, как она растеряла свои силы, оказалась для неё неожиданной удачей.

Нет.

Она отказалась от чего-то очень большого, чтобы взамен получить такой неожиданный подарок судьбы. Даже немного обидно говорить об этом как о подарке.

— Впрочем, ночная дорога есть путь, на котором никому не дано познать, что уготовано в грядущем. Иначе говоря, судьбу узреть невозможно. А ежели сие не узреть, допустимо ли сей путь нарекать путём? — спросила она.

А ведь правда. Чтобы путь выполнял функции пути, его границы должны быть различимы. А, значит, её путь вовсе не является путём, по крайней мере, с этой точки зрения.

Если необходимым условием для существования пути является возможность идущего по нему видеть и осознавать его, тогда я соглашусь. Даже если потом мне скажут, что я все-таки шёл по пути, а не просто по земле, меня это не устроит.

Иными словами...

Если закрыть глаза и шагать вперёд, то уже неважно, по какому пути я иду, какой он из себя, потому что по функции это уже не путь, а самая обычная земля под ногами.

Даже если она незыблема, всё равно это уже не путь.

Только при всём этом…

Ночную дорогу освещают уличные фонари.

Чтобы путь не терялся из виду.

Или, может быть, для того, чтобы путник не наткнулся на странность.

— Хм. Уличные фонари, говоришь?

«Они уже давно разгоняют мрак ночи своим светом…» — услышав мои слова, заметила Киссшот, сказав это так, словно устала влачить существование вампирши. Ну, сужение границ, где царит тьма, это сокращение её территории, так что я мог понять её. Для Киссшот это был вопрос жизни и смерти.

Но темнота.

И тьма.

Никогда не исчезнут. Ведь само слово «исчезать» означает возникновение темноты или тьмы в том месте, где что-то исчезло.

— Ежели и было какое светило на ночной дороге в стародавние времена, то лишь одна луна.

Полная луна.

Той ночью, к сожалению, луна была неполной, и Киссшот, будто бы тоскуя и желая увидеть её снова, посмотрела на небо.

На небо, чьи звёзды освещали ночной путь.