— Я ушёл из Ширейкая [школа подготовки профессиональных игроков в сëги]

Кайки произнёс это буднично, с такой интонацией, словно попросил подменить его на смене, поэтому я машинально ответил:

— Хах, правда? Жесть. Ну ты это, давай, не кисни.

Нет, это не было ошибкой.

В конце концов, он и правда бросил Ширейкай.

Это действительно не опишешь иначе, чем «жесть». И я правда хотел, чтобы он не кис по этому поводу.

Если уж быть бодрячком, то когда, как не сейчас?

Но всё же.

— С чего вдруг?

Даже мне, чьё умение отшучиваться и сглаживать углы общеизвестно, оставалось лишь тупо переспросить. И, возможно, именно это было ошибкой — огромной ошибкой. Ведь в данной ситуации правильная реакция со стороны приятеля — никакой реакции, это же очевидно.

Надо было просто пропустить мимо ушей.

И вообще, есть ли на свете слова, которые стоит говорить человеку, ушедшему из Ширейкая?

— Оттуда разве можно выйти?

— Это тебе не деревня ниндзя. Если соблюсти установленную процедуру — выйти можно, — мрачно ответил Кайки, не выпуская из рук сборник задач по сёги. — К тому же там есть возрастной ценз. В моём случае следующий рубеж — не больше двадцати шести лет.

— Возрастной ценз… Прямо как Филдсовская премия.

Но тогда тем более непонятно.

Зачем по собственному желанию уходить из организации, которая, если не будешь пробиваться дальше, рано или поздно автоматически выгонит тебя сама? Это же всё равно что, набрав все необходимые для выпуска зачётные единицы, вдруг бросить университет, разве нет?

— Я перестал понимать сёги.

Кайки продолжил тем же мрачным тоном.

Если не сказать «зловещим».

Сразу оговорюсь — это его нормальное состояние, обычное расположение духа. Мрачный он не потому, что бросил Ширейкай, а зловещий — не потому, что перестал понимать сёги.

Он не в подавленном состоянии.

Он спокоен.

Просто его обычное расположение духа само по себе вещь чужеродная.

Отними у этого типа сёги и останется всего лишь парень, который торгует в университете экзаменационными задачами прошлых лет.

Подельник превратится просто в злодея.

Хотя, если спросить его самого, торговля экзаменационными задачами не зло, а помощь людям. Меня самого это не раз выручало, так что критиковать не берусь.

Людям следует помогать друг другу, просто у этого типа понятие помощи специфическое. Он больше сторонник эквивалентного обмена, в то время как я придерживаюсь принципа «ты — мне, я — тебе».

С другой стороны, хоть наши мировоззрения и отличаются, именно связь через помощь людям в любой трактовке позволяет нам оставаться подельниками. И я-то думал, что помимо этого нас связывает ещё и сёги как общее увлечение.

Мне в сёги нравится форма фигур, их текстура, звук, с которым фигура щёлкает, когда ставишь её на доску. Конечно, меня даже нельзя назвать «плохо играющим любителем». Я люблю сёги с очень необычного ракурса, под очень большим углом. Конечно, члену Ширейкая вряд ли захочется, чтобы его ставили с таким любителем в один ряд. Но раз он бросил это дело, отныне мы, без сомнения, одного поля ягоды.

Ягоды.

Хотя, нет — возможно, он и сейчас был бы против того, чтобы нас равняли.

— Что значит «Перестал понимать сёги»? Получил обидный пат? Или унизительный мат? — спросил я, прикидывая в уме, чем же «пат» отличается от «мата».

— Скорее, я перестал понимать, зачем я вообще всем этим занимаюсь.

— Вот те на. «Всем этим»?.. как-то непочтительно по отношению к виду спорта, который ты любил.

— «Любил»?

«Хм», — театрально кивнул Кайки.

Может, слово «любил» его и покоробило? Что ж, не самое частое слово в нашем лексиконе.

— Вот, скажем, есть пешка. Она называется «хохэй», но все называют её просто «фу», верно? Почему не «хо»? Логичного объяснения нет.

— Ты споткнулся на этом?!

Если так, то это точно никакой не мат. Он именно что «споткнулся».

Если уж придираться, то пешка может называться не только «хохэй», но и «фухё», поэтому её и сокращают до «фу». Но почему тогда вообще её называют «хохэй» а не «фухё»?

Начнёшь искать логику — останешься без логики.

И сам станешь чьей-то пешкой.

— Раз уж говорят «фу», — продолжил Кайки, не улыбнувшись ни на йоту. Похоже, он не шутит. Для мрачного типа он слишком разговорчив, для серьёзного слишком мрачен. — То почему два «фу» — нарушение[две пешки на одной вертикали в сëги считается нарушением]? Не понимаю.

— Почему? Ну потому…

А почему?

Потому что это ведёт к «утифудзумэ»[запрет ставить мат пешкой, находящейся в резерве; тоже нарушение]?

Кажется, что, если отменить правило двух «фу», сёги станут немного скучнее, потому что сложность как спорта снизится, наверное? Хотя, может, это я просто зациклен на текущем порядке вещей, а на самом деле доска погрузится в хаос и станет только интереснее.

— И ещё. Почему два «фу» — нарушение, но нет правила, запрещающего три «фу»? Никакой логики. Как и подобает пешке.

Это, видимо, была шутка.

Шутить он всё-таки умеет.

— Или, например, в шахматах, когда пешка бьёт другую фигуру, ходит по диагонали, верно? В чём смысл этого различия?

Я и сам задавался подобным вопросом — почему пешка в шахматах совершает такой странный ход? Какая в нём логика? Хотя, спроси шахматиста, он скорее удивится, почему пешка в сёги на первом ходу не может двинуться сразу на два поля.

Что тут сказать — таковы правила.

Как с «нифу».

— Правила? Это лишь условности, которые кто-то когда-то придумал просто так, не более.

— Не думаю, что это было просто так.

— Почему мы должны им подчиняться? Если можно выиграть с двумя пешками в одном ряду — разве не стоит разрешить две пешки? Если так можно взять короля — почему бы пешкам не ходить по диагонали? Или, например, чтобы пешка, войдя во вражеский стан, сама выбирала — переворачиваться или нет, — размышлял Кайки.

Переворачиваться или нет…

Ну и дилетантское же выражение.

Правильно говорить «превращаться», не так ли?

— Это тоже всего лишь чей-то самовольно придуманный термин. В дилетантских формулировках тоже есть своя правота. В сёги фигурами «ходят», а в го фигуры «ставят». Если кто-то перепутает, разве это преступление? И потом, выражение «превращаться или нет» звучит так, будто превращение — это улучшение. Хотя на деле стратегически выгодно бывает и не превращаться, а в самом термине уже заложено чьё-то субъективное мнение.

«Узколобые ценности», — заключил Кайки.

Разглядывает задачник по сёги и несёт какую-то теоретическую околесицу… Хотя нет, это скорее софистика.

— Коли уж на то пошло, возрастные ограничения в Ширейкае тоже правило, придуманное в глубокой древности. Это не закон природы.

— Вот именно. Поэтому я и ушёл до двадцати шести. Это мой бунт против правил.

Кайки невозмутимо парировал даже мою попытку придраться к его словам.

Видно, стоило уйти — сразу набрался наглости.

— Если подумать, я ведь ещё и к самому иероглифу «сё» в слове «Ширейкай» присматривался — почему это не тот же «сё», что в слове «сёги»? Так что всё к лучшему.

Почему всё к лучшему-то?

Хотя, если честно, дело не только в Ширейкае. Я и сам частенько задумываюсь о возрастных ограничениях. Знаете, как говорят: «В этом суровом мире нужно всё успеть до двадцати шести» — так почему бы не поднять планку, скажем, до двадцати семи?

Если мир суров, почему бы его не смягчить?

В интеллектуальных видах спорта, да и в обычном спорте, в искусстве, даже в науке — везде любят апеллировать к «суровому миру». Но не сами ли они, по собственной воле, делают его суровым? В конце концов, всё сводится к одному — хвалят тех, кто соблюдает правила.

Или.

Тех, кто умеет правила обходить.

— Количество набранных зачётных единиц, например, для постижения науки — вообще не имеет никакого смысла.

— Количество зачётных единиц — важно!

Кайки резко сменил позицию.

Какой подлый удар исподтишка.

К такому парню спиной лучше не поворачиваться.

Впрочем, для человека, который зарабатывает на жизнь продажей решений экзаменационных задач, это естественно. Тем более что он бросил Ширейкай и сам перекрыл себе путь в профессионалы сёги.

— Так что, теперь, раз уж тебе опостылело всё нерациональное, сосредоточишься на учёбе?

Если так, то ему бы лучше учебник почитать, а не задачник по сёги.

— Посмотрим. Наука — это ведь тоже всего лишь правила, которые кто-то установил в древности. К тому же эти правила постоянно меняются. Вот так, горбить хребет над наукой, лет через десять-двадцать мы обнаружим, что учат уже совсем другому.

— Уж мы-то с тобой вряд ли горбим над наукой. Да и точные науки не настолько изменчивы, разве нет?

— Это наука, в которой десятичная система принята только потому, что у человека случайно оказалось десять пальцев. Для панд это было бы нерационально. Наука, где всё решают определения — определения. Квинтэссенция правил, установленных кем-то по собственному произволу.

Даже если взять химию — кислород назвали кислородом, хотя кислоты в нём нет. А планеты? Их назвали планетами, потому что это значит «блуждающая звезда», но ведь на самом деле они не блуждают, а движутся строго по своим орбитам, — нудно и придирчиво бубнил Кайки.

С таким человеком отпадает всякое желание вместе учиться — с ним можно только вместе выпивать.

Кто-то мог бы назвать это простым бунтарством, а кто-то бы посчитал, что в нём зреет будущий революционер.

В любом случае, это не тот разговор, который ведут в университетской аудитории. Хотя, возможно, именно по этой причине за пределами университетской аудитории такой разговор просто не случился бы.

— Но, Кайки. Если так рассуждать, ты же вообще ничего не сможешь делать?

— Именно так, Ошино. Я сейчас ничего не хочу делать. Я хочу оказаться в состоянии, когда ничего не могу делать. Вот какой урок я вынес из «того дела».

Хм.

Столько болтал и, наконец, выдал нечто похожее на правду — причина, по которой он бросил Ширейкай, в сущности, та же.

То дело.

Вопрос вовсе не в том, называть пешку «хо» или «фу» — её можно назвать хоть «ха», хоть «хи», хоть «хэ» — это не имеет значения.

Истинный ответ в одежде Кайки.

Ещё не достигнув возраста, когда начинают искать работу, он начал одеваться как настоящий франт и регулярно носил пиджаки с подплечниками, но сегодня его наряд был полностью чёрным — вплоть до галстука.

Цвета тьмы, можно сказать.

Поскольку мрачность это его обычное состояние, тот, кто знаком с ним не так близко, как я, этого, наверное, не поймёт, но на самом деле Кайки сейчас в трауре.

Насколько он сам это осознаёт — неясно, но можно сказать, что он бросил Ширейкай именно как свидетельство того, что носит траур. Он не мог не изменить свою жизнь.

Раз тот человек умер.

Он не мог продолжать жить, как прежде.

Не мог гнаться за мечтой, предаваться увлечениям, делать то, что любил.

Это неприятие собственной идентичности.

Что мне, как другу, следует для него сделать? Как его ободрить, когда поводов для радости не проглядывается? Какими словами восстановить его душевный баланс?

Сказать, например: «Всё обязательно наладится»?

— …

Хм... Ах, вот оно что.

Может, поэтому?

Поэтому нас сюда вызвали?

Это что, собрание по поддержке Кайки Дейшу? Решили устроить Ширейкай в буквальном смысле этого слова? Ему, должно быть, пришлось нелегко, поэтому выходит, что я неправильно понял нашу сэмпай — надо будет хорошенько обдумать это, но…

— Эй, заждались, ребятки? А вот и Гаэн собственной персоной!

Судя по сияющей улыбке человека, распахнувшего дверь и вошедшего в аудиторию, словно одним идеальным ударом разрубая нашу напряжённую атмосферу и странный разговор, похоже, мои опасения были напрасны.

Мне не нужно каяться.

Я не ошибался в ней.

Хотя и не сказать, что до конца понимал.

Эта сэмпай, Гаэн, всегда улыбается так, будто что-то замышляет, но при этом дружелюбно, без тени двуличия.

Однако в этот раз, что редкость, с самого начала, можно сказать с первого слова (выражаясь в терминах сёги — с первого хода) она раскрыла свой замысел. С такой твёрдой решимостью, словно хотела поскорее втянуть нас в это дело, пока мы, салаги, не начали как-либо сопротивляться.

— Ошино, Кайки. Я тут подумала воскресить мою старшую сестру. Вы ведь поможете, да?