Я сидел у прохода, с нетерпением ожидая, когда же дверь с шипением закроется и автобус наконец тронется с места. Почему мы всё ещё стоим? Я внимательно разглядывал каждое лицо, что появлялось в проходе. Не смотрят ли они на меня? Не раскусили ли мой обман?

Женщина средних лет рядом, сжимающая в руках ужин в бумажном пакете, сердито косилась на мои ноги, которые нервно подрагивали.

Вот оно. Шесть месяцев. Столько прошло с тех пор, как я в последний раз видел маму, касался её, обнимал, целовал её губы. Мучительное ожидание наконец должно было закончиться. Оно просто должно было закончиться. Я сделал всё, что только мог придумать. Неужели Брайан раскусит мой план? Вряд ли... А что, если всё-таки?

* * *

Я вспомнил ту ночь, которая теперь казалась вечностью назад, когда Брайан ворвался к нам в дом и застал нас врасплох. Я — с членом, глубоко погружённым в её горячую, влажную плоть. Она — кричащая моё имя, пока я изливал в неё поток спермы.

Шок. Ярость. Упреки. И, наконец, угрозы. Брайан никогда бы не оставил это просто так. Он отнял бы у мамы Иэна. Не потому, что хотел воспитывать собственного сына, а потому что знал: это больнее всего ударит по ней.

Мне, возможно, потребовалось время, чтобы это осознать, но мама поняла всё в тот же миг. Пока я всё ещё не мог опомниться от наглого вторжения Брайана в наш тайный мир, её гениальный ум уже строил план побега.

Она оказалась права во всём. Даже не имея доказательств нашего сладостного, запретного романа, Брайан не терял времени и принялся преследовать нас с упорством маньяка. Он воспринял это на свой счёт и не давал нам покоя. К счастью, маме без труда удавалось опровергать его жалобы в полицию и социальные службы. Даже те, кого Брайан нанимал, чтобы следить за нами, быстро понимали, что она — образцовая мать, как ни старайся он доказать обратное.

Всё же я надеялся, что он устанет и отстанет. Эта надежда быстро угасла после моей последней стычки с Брайаном.

Несмотря на мольбы мамы не связываться с ним, я не смог сдержаться, когда увидел его красный спорткар — эту его пошлую игрушку — припаркованный у нашего дома. Я подошёл к нему, готовый уложить на лопатки, как тогда, в маминой спальне. На этот раз — навсегда. Но меня остановила его ухмылка, а затем — блеск металла: он приподнял полу пиджака, не показывая оружие открыто, но так, чтобы я ясно видел пистолет в подмышечной кобуре.

— Давай, пацан, дай мне повод, — хмыкнул он, и в его голосе не было ни капли веселья. — На этот раз без подлых ударов. Я готов.

Взгляд в его глазах ясно давал понять: он больше не отстанет. Мы унизили его. Его собственный пасынок сделал из него рогоносца — и это было делом времени, когда он окончательно потеряет контроль. Я отступил, и кровь в моих жилах леденела. Маме я об этом инциденте не рассказал, но после него сделал всё, чтобы помочь ей подготовиться к побегу. Другого выхода не было.

Единственное, что радовало, — Брайан не решился сразу пустить в ход карту инцеста. Доказательств у него не было, но, как говорится, если бросать достаточно грязи, что-то да прилипнет. Мама говорила, что его удерживала гордость: ни один мужчина не захочет, чтобы о таком унижении стало известно публично, а наш случай могнести ему не меньше вреда, чем нам. Тем не менее угроза висела над нами дамокловым мечом, и я был уверен: ему нравилось наблюдать, как мы изводимся в ожидании, когда же он рванёт бомбу.

Было невыносимо находиться рядом с ней каждый день, зная, что наше время на исходе, и при этом не иметь права прижать её к себе. Риск слишком велик, говорила она. Одно фото или запись разговора — и Иэна могут отнять. Мы сомневались, что Брайану удалось пронести в дом записывающее устройство. Но его настойчивость подсказывала: недооценивать его нельзя.

* * *

Ей потребовалось всего две недели, чтобы подготовиться. Две недели, чтобы свернуть всю свою жизнь. Казалось, я едва успел перевести дух, как наступил последний час: мы укладывали Иэна спать пораньше. Если всё пойдёт по плану, ночь у него будет долгой и беспокойной.

Мама стояла в прихожем шкафу, пытаясь достать дополнительные детские одеяла, которые хотела взять с собой. Увидев, что она не дотягивается, я зашёл за её спину и схватил то, до чего она тянулась. Впервые за последние две недели наши тела коснулись друг друга. Мы были такие послушные всё это время. Это была пытка — стоять друг напротив друга, зная, как хочется почувствовать её кожу на своей, и не иметь права даже прикоснуться к ней, даже у себя дома. Я даже не мог спать с ней в одной кровати. Во-первых, маме было не по себе, особенно после того последнего раза. Во-вторых, я нашёл следы грязных ботинок на стене под окном спальни — там, где Брайан или один из его прихвостней ночами шпионил за домом.

И теперь, когда её тело прижалось к моему — даже через одежду, — меня пронзило током. Я почувствовал, как она напряглась, а затем, когда я замер за её спиной, расслабилась и как бы растаяла, прижимаясь ко мне. Я осторожно взял её за плечи и развернул к себе. Её прекрасное лицо обратилось ко мне, и я увидел, как в глазах накатываются слёзы.

— О, Чейз… — Она скорее прошептала, чем произнесла, и нижняя губа задрожала, когда она пыталась сдержать эмоции.

Я отвёл за ухо её медовые волосы, затем притянул её голову к своей груди. Она обняла меня, и мы так и стояли, крепко прижавшись друг к другу, снова наслаждаясь тем, как идеально подходим друг другу. Я вдохнул аромат розового шампуня и почувствовал, как мгновенно возбуждаюсь. Она шмыгнула носом, глубоко вдохнула и попробовала поднять голову, чтобы что-то сказать. Но я не позволил ей заговорить. Вместо этого я захватил её губы своими и поцеловал так, будто тонул в море недели и вдруг нашёл глоток свежей воды.

Она ответила с такой же жаждой. На ощупь моя рука нашла дверцу шкафа и закрыла её, не прерывая поцелуй. Голая лампочка над головой отбрасывала на наши лица резкие тени.

— Я знаю, нам не стоит рисковать… — выдыхала она между жадными поцелуями. — Но я так нуждаюсь в тебе, Чейз… Не знаю, когда мы увидимся снова, мой дорогой, милый мальчик… Моя любовь… Мы в безопасности, правда? — Её большие глаза умоляюще смотрели на меня, прося подтвердить.

Голос отказался мне служить — я задохнулся от эмоций и желания, поэтому только кивнул и ещё крепче притянул её к себе. После этой ночи, если всё пойдёт по плану, её здесь не будет. От этой мысли в груди кололо.

Её руки запутались в моих волосах, и она втянула меня глубже в поцелуй. Наши тела начали двигаться сами по себе, извиваясь и труся друг о друга, как у подростков во время первого секса. Её руки, обычно такие ловкие и уверенные, неуклюже возились с моей пряжкой. В тесном шкафу почти не было места для манёвра, поэтому я крепко держал её, не желая отпускать. Пока что. Если бы я остановился и подумал, то понял бы, насколько это абсурдно. Как мы до этого дошли? Как так вышло, что прячемся в тесном бельевом шкафу у себя дома, только чтобы хоть как-то выразить физически всё то, что чувствуем? Как так вышло, что моя мать действительно собирается уехать и никогда не вернуться?

Я ненавидел Брайана. Ненавидел за то, как он мучил маму, за то, что бросил Иэна, за ту угрозу, которую он теперь представлял для нашей любящей семьи каждый божий день.

* * *

Когда пряжка наконец поддалась, мама резко расстегнула мои джинсы спереди.

— Я так нуждаюсь в тебе, малыш… — заныла она.

Мой член вырвался из трусов, и её рука сжала его, как свою собственность. Я пытался удержать её, когда она начала опускаться на колени. Мне и этого было бы достаточно — просто держать её рядом. Но время уходило, а её потребность была неотложной. Я вскрикнул, когда она обхватила губами мой член и с жадностью насадилась на него. Рука всё ещё сжимала ствол, а рот обжигал меня влажным жаром, от которого я чуть не сгорел заживо.

— Мам… — вырвалось у меня, и я едва сдержал стон, пока наслаждение не заглушало рассудок.

Мои пальцы утопли в её густых волосах, и я легко придерживал её голову, пока она начала двигаться вверх-вниз по всей длине. Она чмокала, обсасывая мой член, то отпуская его из плотного захвата губ, то целуя от кончика до основания и обратно, словно пыталась составить как можно более полное представление о нём, используя все чувства.

После недели, проведённой в четырёх стенах, когда я не мог даже прикоснуться к ней, я был на грани. Но если это должен был быть наш последний раз на кто знает сколько времени, то я должен был сделать его запоминающимся.

Я взял её за голову и замедлил движения, пока она не довела меня до точки невозврата. С трудом оторвав её от своего члена, я попробовал поднять её обратно. Она сопротивлялась, её взгляд метнулся, как у собаки, у которой отбирают кость, — отчаянно жаждала завершения, но не знала, как его добиться.

Медленно, после долгих уговоров, она встала. Её рука всё ещё сжимала мой член. Я притянул её к себе и небрежно поцеловал в блестящие, влажные губы. Пока мы целовались, мои руки задрали её рубашку, открывая великолепные холмы её груди. Пальцы впились в лифчик, вытащили из чашечек её огромные груди, и они тяжело упали на её тело. Я сжал их вместе, поднимая вверх, и грубо проехал большими пальцами по уже твёрдым соскам.

Я любил её грудь почти так же, как и её саму. Она кормила меня дважды в жизни: первый раз, когда я родился, и второй — всего несколько месяцев назад, когда я чувствовал себя потерянным и одиноким в этом мире. Тогда я не осознавал этого, но именно она открыла мне мир, о котором я и не подозревал. Когда любовь и страсть заполняют почти каждую твою мысль, мир становится совсем другим. Счастье — то самое, о котором пишут в сентиментальных романах, в существование которого я уже начал сомневаться, — наполнило каждую клеточку моего тела и окрасило каждую мысль. Я любил её так сильно, что даже этой близости было мало. Мысль о предстоящем расставании вырывала в моей груди огромную пустоту.

Я прошёл губами по её шее, через ключицу и по обширной плоскости её груди. Они уже не были такими невероятными, как в начале нашего романа — тогда они были набухшими от молока, почти готовыми лопнуть, — но всё равно оставались самой большой грудью, которую я когда-либо видел. Они были такими же молодыми и пышными, как и она сама, и такими чувствительными, что она не могла сдержать стонов, когда я засосал в рот её полный сосок.

Пока я сосал её, мои руки принялись за её джинсы. Моя потребность сфокусировалась в острое, как лезвие, желание, и джинсовая ткань с хлопковыми трусиками растаяли под моими пальцами. Я сдёрнул их только до бёдер, а затем провёл рукой по её жёстким волосам, чтобы обхватить её сочащуюся киску. Сжимать её было всё равно что выжимать губку, напитанную горячей водой. Когда мои пальцы проникли между её складок, струйка жидкости стекла по моей руке и капнула на её голое бедро.

Я никогда не встречал женщину, которая нуждалась бы во мне так, как мама, чьё тело откликалось на моё, словно мы были связаны невидимой нитью, и, соединившись, становились почти одним целым.

Пока я переходил от одного соска к другому, обводя языком широкие круги вокруг её больших ареол, мои пальцы массировали её насквозь промокший лон. Она застонала и, неуклюже обходя меня, стащила джинсы до пола.

Когда ей наконец удалось вылезь из них, вцепившись мне в волосы и уткнувшись лицом в мою шею, чтобы не потерять равновесие, я схватил её под мышки и поднял в воздух. Она обхватила меня руками и ногами, прижавшись ко мне, пока я держал её на весу, и снова слила свои губы с моими. Наши языки сплелись в безудержной пляске в скользкой глубине наших ртов.

Когда её руки сцепились у меня за шеей, я на секунду отпустил её, чтобы сунуть руку под её пышные ягодицы и схватить свой член. Он был липким от её слюны и таким твёрдым, что казался хрупким, как кремний. С трудом согнув его под её телом, я грубо провел им по линии её промежности, задев анус, а затем не слишком деликатно втолкнул в тесную, но хорошо увлажнённую щель, которая его ждала.

Она испустила длинный, дрожащий вздох, когда её тело скользнуло по моему члену. Я замер так на мгновение, наше горячее, прерывистое дыхание отдавалось в ушах друг друга. Её влагалище было как врата в рай. Не было ничего лучше, чем чувствовать, как она сжимает меня изнутри. Но это был всего лишь краткий момент затишья в буре нашего желания. Вскоре она начала стонать, крутить бёдрами, пытаясь втянуть меня ещё на пару миллиметров.

Мое тело не могло устоять и начало двигаться в такт с её. В тесном шкафу не было места, и мы ударялись о полки, стены и дверцу, пока не начали насаживаться друг на друга. Наши поцелуи были нежными, но сам секс был яростным, почти животным. Мы трахались, наши лобки хлестали друг о друга без жалости. Сдержанные крики наслаждения смешивались с жадными прикосновениями, сжатиями и исследованиями тел друг друга — если бы это не было так восхитительно, то было бы больно.

Когда напряжение внутри нас достигло невыносимого уровня, я развернулся с ней и прижал её спиной к дверце. Держа её там, я наконец отпустил свои бёдра от последних узд сдерживания. Они впечатывались в неё с всей моей силой. Её зубы обнажились в гримасе наслаждения. Огромные груди подпрыгивали и хлестали по её телу с опасной силой. Пока я вгонял её в себя с затуманивающей скоростью, я впился зубами в её шею так, что остались следы. Я скорее почувствовал, чем услышал крик наслаждения, вырвавшийся из её горла, когда я довёл её до самой вершины.

Мои мышцы сводило от усталости и приближающегося оргазма. Последние несколько толчков пронзали мягкие, липкие ткани внутри неё. Каждый из них был как удар насоса, накачивающий мою головку всё больше и больше, пока, наконец, она не лопнула. Густая, горячая сперма хлынула глубоко в неё. Мама откинула голову назад и испустила беззвучный крик, когда поток внутри неё переполнил чашу, и она сжалась вокруг моего члена судорожными спазмами, выжимая из меня сперму. Её тело продолжало выжимать из меня последние капли дрожащими сжатиями внутренних мышц.

* * *

Жестокий оргазм вымотал нас обоих. Я едва не уронил её, когда она неуклюже соскользнула с меня. Когда мой член выскользнул из её влагалища, сперма хлынула наружу, заливая её бёдра и стекая до икр.

— Блядь, как много… — выдыхала она, пытаясь устоять на дрожащих ногах.

Я кивнул. Мы оба были разгорячённые и вспотевшие от душного шкафа и яростного секса, да и я был немного занят, слизывая с её грудей солёный вкус пота. Но мне удалось выдавить из себя глухое:

— Это были очень долгие две недели, мам.

— Слишком долгие… — дрожащим голосом ответила она.

Я оторвался от поцелуев, которыми осыпал её огромные груди, и посмотрел на неё. Её глаза были полны не пролитых слёз.

— Мы справимся, мам, — начал я уверенно, но закончил робко: — Правда ведь?

Она прижала меня к мягкости своей груди и шмыгнула носом:

— Должны. Боже, как я хотела бы, чтобы не пришлось… но это единственный способ. Единственный способ сохранить Иэна, не оглядываясь через плечо, и единственный способ, чтобы мы с тобой когда-нибудь могли быть вместе. Мир просто не поймёт.

Я встал и крепко обнял её:

— Да, пожалуй… Опять мы с тобой против всего мира, мам.

Я почувствовал, как её горячие слёзы впитываются в мою футболку. Она молча рыдала, но её хватка была такой крепкой, что я едва выдерживал. Мы держались друг за друга как можно дольше. Нам не нужно было ничего говорить. Мы знали, что у каждого на душе, не хуже, чем знали свои собственные мысли.

* * *

Когда мы наконец разъединились — это было как разорвать едва зажившую рану, — всё пошло слишком быстро. Мы оделись, вышли из шкафа, который ещё долго не будет нашим уютным убежищем, и принялись за последние приготовления.

Было уже за полночь, когда мы в последний раз стояли вместе на кухне. Она приняла душ, переоделась, и, несмотря на легкую бледность, выглядела свежей и невыносимо красивой. Я смахнул последнюю слезу с её щеки, а затем надел нелепый розовый парик, оставшийся от какой-то маскарадной вечеринки, на которую мама ходила несколько лет назад. Увидев результат, она даже смогла слабо улыбнуться.

Мы рассуждали, что ночью цвет всё равно не будет виден, зато форма имела значение, и мама долго возилась с ножницами, чтобы парик как можно точнее повторил её причёску и длину.

Последний поцелуй, который я ей подарил, был бы невинным, если бы не был насыщен эмоциями и сдержанным желанием.

— Готова? — выдохнул я.

Она кивнула:

— Всё готово. Подожду десять минут после того, как ты уйдёшь, затем возьму Иэна и уйду. Надеюсь, он не проснётся.

— Не проснётся. Он хороший малыш, — я попробовал улыбнуться ободряюще, но не уверен, что это получилось. — Пора, — сжал её руку. — Ты точно не скажешь, куда едешь?

Она печально покачала головой:

— Я бы хотела, ты же знаешь, Чейз. Но не могу заставлять тебя лгать ради меня. Когда будет можно, я дам знать. Ты просто следи за сигналом.

— Буду. Каждый день. Я люблю тебя, — сказал я, чувствуя, как ком подкатывает к горлу, и отступил назад, разжимая руки.

— Я тоже люблю тебя.

Я развернулся и заставил себя выйти из кухни, зная, что если я хоть на секунду задержусь или оглянусь, то не смогу уйти. Я должен был это сделать, чтобы помочь нам избавиться от угрозы Брайана и начать всё заново.

Дверь гаража захлопнулась за мной, и я остался один в темноте.

* * *

План мамы был простым, но именно поэтому менее уязвимым для провала. Когда она объяснила его мне, я умолял её передумать, взять меня с собой. Но она спокойно объяснила, почему это невозможно. Она не могла позволить мне бросить учёбу, когда до окончания бакалавриата осталось так мало. К тому же, ей нужна была отвлекающая мишень, чтобы сбить с толку наблюдателей. Этой мишенью был я.

В парике я открыл ворота гаража и выехал на её машине задом на улицу. Я рассчитывал, что тусклое уличное освещение убедит уставшего детектива в его «Краун Виктории», что моя голова — это силуэт женщины. Женщины, которая ведёт машину так, будто куда-то очень спешит. Я испытывал одновременно ликование и тоску, когда машина, припаркованная у нашего дома, включила фары и рванула с места. Моя миссия была почти выполнена: всё, что оставалось, — это не дать преследователю приблизиться и увести его в весёлую погоню по половине округа.

Тоска, что грызла меня изнутри, была от мысли, что именно в этот момент мама с детским автокреслом Иэна под мышкой крадётся во двор. Она должна была проскользнуть через дыру в заборе соседей, которую я проделал днём, пробраться мимо их дома, открыть садовые ворота, замок на которых я сломал, и выйти на улицу, где её ждёт такси на углу. А что будет дальше, я не знал. Она просто должна была исчезнуть, и мне оставалось только надеяться, что скоро она свяжется и сообщит, что добралась до безопасного места.

Она сдержала слово. Растворилась в ночи и исчезла.