Два года назад, во время заключения мирного соглашения. Покойный Король-Феникс Кайто был убит на глазах у Мизки в святилище этой нейтральной страны, выбранной специально для того, чтобы воспрепятствовать любым заговорам меж двух государств. И ещё до того, как Мику, Королева Синих Птиц, могла быть официально объявлена подозреваемой, Лен оборвал её жизнь. Проведённый Мизки ритуал откровения привёл к потере двух драгоценных жизней. Мизки чувствовала на себе вину за неспособность что-либо сделать. Лен, не так давно ставший новым королём, повзрослел и проявлял больше самообладания: за последние два года он вёл успешную политику. Каждый раз, как Мизки видела, как добросовестно он исполнял последнюю волю Короля Кайто, испытывала некоторое облегчение. В их первую встречу она боялась быть убита его гневом, но теперь Лен, по-видимому, отделил чувства от работы, ибо больше не бросал на Мизки неприятных взглядом и наладил дипломатические отношения. А стоящая перед ней Рин в первую встречу казалась подавленной и скованной, но впоследствии сумела оправиться от шока, вызванного гибелью старшей сестры и потерей родины, и теперь вместе с друзьями уверенно смотрела вперёд. Видя, как они преодолевают своё горе и с верой в лучшее движутся вперёд, в новую эпоху, она ощущала, как понемногу угасает чувство вины перед теми, кого не смогла спасти.

• Немного странно, т.к. в первом томе ритуал звался 魂の契約 – «контракт/завет душ». Здесь же слово 神託 – пророчество, откровение.

– Ху-ху. Отрадно видеть, как хорошо ладите все вы.

– А-а, госпожа Мизки. Простите! За это неприглядное зрелище… – оставив бурный разговор с Юмой, словно наконец вспомнив, что это собрание было посвящено проблеме миазмов, Рин робко извинилась.

– Верно, госпожа Рин~! Тебе тоже следует немного поучиться у госпожи Мизки. К примеру, женственному поведению~

– Мегу, мне неловко, так что давай больше не будем об этом.

– Госпожа Мизки, вы ведь не собираетесь превращаться в качка, как Рин, верно? Это драгоценное тело священного хранителя Омелы, если Вы, не дай боже, сломаете его, переусердствовав с тренировками, или накачаетесь так, что разрушите всеобщие иллюзии, это будет ужасно, не так ли? Стоит только кардиналу оплошать, и весь регион Омелы будет под угрозой из-за этого дерева… верно, вполне возможно, весь мир превратится в мускулистых мачо. Те, кто обладает властью, должны полностью это осознавать и действовать соответствующе… верно, госпожа Мизки?

– Э…это… да.

– В-вот же. Я ведь уже сказала, что не собираюсь становиться качком. И какое-никакое самосознание у меня присутствует.

От шутливых слов Мегу Мизки ощутила боль, как если бы её сердце сжали тисками; она знала это лучше кого бы то ни было, то было само собой разумеющимся. Тело Мизки принадлежало не ей одной. Её Судьба – всегда нести тяжкое бремя возможных перемен мира, оставаясь при этом в душе невинной, чище кого-либо. Почему-то, когда кто-то указал ей на столь очевидный факт, что она сама и не замечала обычно, высказанные слова пронзили её сердце острой стрелой. И… снова. Вновь накатила необъяснимая тревога, что не отпускала её в последнее время. Сейчас, в месте, где звучат разве что беззаботные шутки, было дурным тоном показывать свой удручённый вид, но она не могла заставить себя поднять глаза, которые машинально потупила, будто бы желая убежать. Пока слушала их весёлый разговор и пыталась хоть как-то поднять себе настроение, ощутила тёплое касание к левой руке, покоившейся у неё на колене.

– В таком случае, на сегодня доклад завершён. Если ни у кого не возникло каких-то особых решений, думаю, настала пора закончить собрание… – сжав под столом левую руку Мизки, Лили призвала к окончанию заседание. Она смотрела в сторону и мягко улыбалась, будто бы сочувствуя смятению девушки. Мизки сумела задавить в себе разочарование и жалость, вновь подняла голову и обвела всех взглядом. Казалось, никто и не заметил перемен в эмоциях Мизки, что не могло не радовать.

– Прошу прощения. Это не совсем решение, но я хотел бы заранее сообщить Вам кое-что о наших планах на будущее.

– Да, мистер Юма.

– Я унаследовал кровь как Синей Птицы, так и Ятагарасу, но изначально наиболее глубокую связь имел с последним, потому завтра отправлюсь в Уэстмол, прародину Ятагарасу, чтобы навести кое-какие справки.

• ウェストモール=West Mall, (по крайней мере, это единственное, что подходит). С английского западный торговый центр/комплекс.

– Вы про тот угледобывающий город Вестмол, верно?

Угледобывающий город Уэстмол – город на западной окраине земли Блу Оак, и именно эта земля обрела глубокую связь с Юмой, когда его предок Ятагарасу пал на землю.

– Геологические исследования уже были завершены другой группой, и есть сведения, что никаких проблем не возникло, но… Признаться, ходит легенда о похожей вспышке миазмов, когда-то имевшей место в Уэстмоле. Мои воспоминания начинаются уже после того, как переехал в Гентьяну, так что не знаю местных подробностей, но старейшины проживающего там клана могут что-то знать.

– Понятно… В таком случае я сопровожу Вас.

– Да… стоп, э? Мисс Лили, вы пойдёте со мной? – Юма уставился на Лили, подпустив удивление на свой серьёзный лик.

– Да. Наш клан Канареек ныне рассеян по всему миру, мы переезжаем с места на место, но в древние времена истоки наши были в этом горном регионе, полном угольных шахт. Слышала, наша Божественная Птица была в близких отношениях с Прародителем Ятагарасу. Возможно, я смогу оказать помощь.

– Канарейка… и правда, в жизнеописаниях нашего Прародителя, что я читал давным-давно, было много упоминаний о Канарейке.

– То есть возражений у Вас нет? – заговорила Лили, почему-то глядя не на Юму, но на председателя. Тот молча кивнул, легонько нахмурившись.

– Да. Огромное вам спасибо, – склонил голову Юма; за сим встреча подошла к концу, и все покинули зал совещаний. Следуя за Лили, выступавшей проводником, Рин и Юма вышли из комнаты, и когда Мегу положила руку на дверь зала собраний, вдруг ни с того ни с сего остановилась и оглянулась на Мизки, всё ещё остававшуюся внутри. Девушка склонила голову, размышляя, не забыла ль она чего, а тем временем Мегу быстро приблизилась к ней и протянула сжатую в кулак правую руку.

– Вот, возьмите, госпожа Мизки.

– … Это?

В вытянутой ладони Мегу держала прекрасный зелёный минерал. Стоило Мизки взять его в руки, как свежесть тотчас разлилась по её телу; её объяло облегчение, как если бы тело и разум наполнились лёгкостью.

– По… трясающе… Только что, это была сила камня?

– Редкий минерал, на который мы случайно наткнулись, исследуя Абим. Когда чувствовала себя эмоционально истощённой, старалась держать поблизости: по-настоящему успокаивает нервы. Если хотите знать моё мнение, он намного эффективнее слабеньких трав.

Похоже, Мегу не солгала. Может, всё дело в камне в моих руках, но чувствую теперь такие свежесть и энергию, будто мои ранние тревоги были ложью.

– Огромное Вам спасибо. Но я правда имею право получить что-то настолько ценное?

– Да! Как видите, я человек беззаботный, потому не особо он мне был и полезен. Так что, прошу, не стесняйтесь, – сказала Мегу с улыбкой, после чего покинула зал заседаний.

• П.п.: эта часть целиком идёт от первого лица, так что даже не знаю, как лучше её выделить.

Внезапно вспыхнуло сознание. В темноте, где не было ни единого лучика света, я существовал в форме одного лишь сознания, даже без тела. Моё сознание, парящее в этом [пространстве, где ничего не было], и сегодня по-прежнему тщательно прислушивалось, ожидая зова того человека.

Говорят, [небытие] означает [отсутствие чего-либо], но можно ли [пространство, где ничего нет], в самом деле называть [небытием]? Если существует нечто, именуемое [мной, ощущающим одним лишь сознанием пространство, где ничего нет], то разве его нельзя определить как состояние [бытия]? Вот почему я считаю, что [небытие] – то, существование чего никогда не может быть определено или даже признано. Явление, находящееся за пределами нашего понимания, что невозможно полностью понять или выразить с помощью таких символов для общения, как человеческий [язык].

Уровень небытия, который мы, люди, едва можем осознать… верно, даже такое простое существование в месте, где ничего нет, никем не замечаемое, как я сейчас, ужасает хрупкое людское существо. Это ужасно… ужасно, потому что мы никогда не узнаем, что это такое.

Так что же на душе у человека, когда накатывает это чувство? Так или иначе, понятие [зловещий], определяемое как нечто-пугающее, поскольку неизвестна его истинная природа, пожалуй, очень близко к [небытию] в том смысле, что люди никогда не смогут чётко распознать всю его картину целиком. Само неведение этого и есть определение [зловещего], потому, стоит только всё понять, как концепция [зловещего] развалится сама собой. Даже если у кого-то возникает дурное предчувствие, стоит узнать, [чем] оно вызвано, и то будет уже не [зловещее], но предвестник дальнейшему, к примеру, [трагедии] или [простому беспочвенному беспокойству]. Люди хоть и могут приблизиться к [зловещему], неспособны постичь его самого. Поэтому, как бы [зловещее] ни пыталось к вам подступиться, в момент, когда вы сами приближаетесь к нему и раскрываете его истинную сущность, эта концепция заменяется [результатом], а само [зловещее] исчезает. Верно и обратное. В конце концов, я не могу не задаваться вопросом, насколько глубоко утопает во тьму тот человек, никем не признанный, продолжающий существовать как неопределённое, двусмысленное понятие, я…

– Камуи.

Не знаю, сколько времени утекло, пока я обдумывал эти бессвязные мысли, но в какой-то момент ожидаемый мной звук сотряс барабанные перепонки моих ушей – которых быть не должно. Я уже не мог уловить это [зловещее] чувство. Лишь предчувствие и зыбкое сознание, дремлющее во тьме, не более. Ближе уже не подступить. Потому я никогда не смогу ответить этому голосу. Если отвечу, уверен…

Увы. Пускай сейчас я отчётливо узнавал голос того человека, вскоре он вновь исчезнет. Сейчас я исчезну. Этот сон, бесспорно, растает без следа, и я даже не вспомню о нём. И подумать не мог, что такое может произойти, но вскоре…

Чувствуя, как бледное утреннее солнце проливает в комнату свои лучи, он медленно поднял тяжёлые веки, зачтем сел и выглянул в окно из-за наполовину задёрнутых занавесок. Кажется, на улице всё ещё стояла темень. Окончательно проснувшись, Гаку встал, кривясь от дискомфорта в пересохшем горле и лёгкой головной боли. У Гаку, что вёл размеренный образ жизни и обычно поутру просыпался отдохнувшим, порой бывали не самые приятные пробуждения, как сегодня. Он не из тех людей, что видят сны, потому должен был крепко спать каждую ночь, но в последнее время часто просыпался в плохом расположении духа.

Это некая болезнь, или я наконец начал проявлять признаки поражения в борьбе с годами?.. Нет, я ещё не настолько стар, – хоть Гаку и склонил голову на вопрос, так и оставшийся без ответа, он, словно Феникс, не стал слишком над этим задумываться, быстро покончил со сборами и стал заваривать себе кофе. Эта чашка была неотъемлемой частью его утренней рутины.

Налив в чашку свежесваренный горячий кофе, Гаку вышел через окно своей комнаты на балкон. Он поставил чашку на одинокий простенький столик на краю широкого балкона и сел в кресло. Гаку медленно опрокинул чашку и сделал глоток, глядя на раскинувшийся под ним великолепный городской пейзаж столицы Грандоб и утреннее солнце, заливавшее её ярко-красные крыши. Утренняя чашечка кофе сегодня была особенно вкусной.

Когда с этим было покончено, Гаку потставил чашку на стол и торопливо достал из кармана старую книгу. [Поэма в память о птице, поющей ночь напролёт]. Сборник стихов, что почему-то очаровал Гаку ещё с тех пор, как он нашёл его на книжной полке у себя дома и был уже достаточно взрослым, чтобы что-то да понимать. За исключением того, что он безымянный историк, об авторе ничего не известно, но, судя по вдумчивости и нежным оборотам речи, это, вероятнее всего, были мемуары кого-то из далёких предков Соловьёв. Поэма состояла из десяти рассказов, написанных в виде дневника. История повествовала о главном героем, что, будучи историком, работал над раскрытием правды истории, но был схвачен стражами официальной; затем его спас из тьмы некий Бог, после чего тот жил, дабы отплатить ему за оказанную доброту.

Пускай рассказ был коротким, он ярко передавал радости, горести и внутренние конфликты автора, и не успел Гаку оглянуться, как был настолько захвачен миром истории, что с трудом верилось, будто читает о ком-то другом. Читая эти стихи, он ощущал неистовое волнение, яростно сотрясавшее его сердце, но в то же время, в противовес, испытывал и странное облегчение, будто мягко укутанный ими. Сегодня он вновь прочитал эту историю от начала и до конца, медленно закрыл книгу и убрал её в карман. Чтение книги по утрам тоже стало частью ежедневной рутины Гаку, но он никогда с ней не расставался, потому как часто ловил себя на мысли, что хочется перечитать ещё раз, в любой момент.

Покончив с утренней рутиной, он выпил чашку чуть подостывшего кофе. Сегодня они с Мейко должны были выполнить важную миссию, порученную королём лично; глядя на светлеющее небо, Гаку размял ноги и отправился на своё первое дело: разбудить Мейко, что утром всегда вставала с большим трудом.