— ……

У меня на мгновение перехватило дыхание, и я лишь моргала глазами, пока надрывный кашель не прервал молчание.

В тот миг, когда я увидела дрожащего мужчину, который обхватил себя за плечи, я мгновенно пришла в себя.

— Подождите минутку.

Я поставила Эстель на пол, поднялась на третий этаж и принесла оттуда толстое одеяло.

— В этом доме нет одежды больше этой. Пока закутайся в это.

— Да, спаси… Кхм, кхе-кхе!

Легкое покашливание, которое было совсем недавно, теперь стало сильным и резким.

'Я думала, он у озера просто притворялся, что кашляет, чтобы сделать вид, что простудился...'

— Кхм-кхм! Кхе-кхе!

Глядя на него, кто кашлял так, будто вот-вот выкашляет легкие, я поняла, что, похоже, зря заподозрила этого человека в неискренности.

Едва удерживая его, кто начал задыхаться от кашля, я приложила руку к его лбу.

— Боже мой, да у тебя жар! Так нельзя. Поднимайся и ложись в кровать!

— Хынг, папе очень больно? Не умирай, папа!

— Не волнуйся, дочка… Папа никогда не оставит нашу дочку и не умрёт…

— Папа…!

Лежащий в кровати мужчина с пылающим от жара лицом и улыбающийся, и Эстель, что обхватила его и громко плачет.

Картина, столь прекрасная, что напоминала живописное полотно — вид отца и дочери.

Я, вернувшись с лекарством, грелкой и мокрым полотенцем, увидела эту сцену и, чувствуя нелепость ситуации, лишь горько усмехнулась.

— Я вижу, вы хорошо ладите, поэтому, мисс Эстель, хватит. Мало ли, ещё заразишься.

— Иин, но…

— Уже ведь поздно. Пора постепенно собираться домой.

— Но папе больно. А Эстель нельзя тут остаться поспать?

— Нельзя. Разве нет человека, кто будет волноваться, если Эстель не вернётся?

Эстель не смогла ничего возразить и лишь кивнула.

Для начала я разожгла огонь в грелке, дала мужчине лекарство от простуды и положила на лоб мокрое полотенце.

— Вы же взрослый, ненадолго сможете побыть один, правда?

— Не хочу, не оставляй меня, дорогая…

Большой взрослый мужчина, да ещё и с торсом размером с дверь, — если бы он не начал капризничать, это было бы странно.

Но почему-то при виде его пылающего лица и умоляющего взгляда во мне поднималась лишь бесконечная жалость.

'Луна, разве он тебе не нравится? По-моему, он очень красивый.'

'Кажется, если бы я просто смотрела на такое лицо, то прожила бы лет сто.'

Во всём виновата Эстель.

Я тряхнула головой и подтянула одеяло до самого подбородка мужчины.

— Я отведу Эстель и вернусь, так что побудьте одни совсем немного. Хорошо?

— Эстель может сама дойти! Луна, оставайся с папой!

— Нельзя.

— Но Эстель здорова! А папа болеет!

Эстель так сильно умоляла позволить ей остаться с папой, что в итоге я вызвала извозчика и попросила отвезти её до самого детского дома.

— Я заплачу вдвойне, так что, пожалуйста, довезите её прямо до входа в детский дом.

— Ха-ха, Да это проще пареной репы. … Только вы ведь не бросаете этого милого ребёнка в детском доме, верно?

— Нет, что вы!

— Эстель — ребёнок из детдома, а Луна — учительница! Учительница! Эстель завтра утром снова придёт!

Когда Эстель выдала такое объяснение, у извозчика на лице появилось понимающее выражение.

Всё же беспокоясь, не похитит ли её на самом деле какой-нибудь похититель, я погладила Эстель по голове.

— Если придёшь, то только днём, когда светло… А, нет.

Что бы я ни говорила, чтобы она не приходила, вряд ли она послушает.

— Я заплачу дополнительно, не могли бы вы завтра утром снова привезти этого ребёнка сюда из детского дома?

— Если хорошо заплатите, то нет ничего сложного.

Я сразу же расплатилась, извозчик улыбнулся и усадил Эстель в коляску.

— Пока-пока, Луна! До завтра!

— Угу. Иди осторожно.

После того как Эстель, всё ещё полная сил, несмотря на поздний час, уехала, размахивая рукой, я вернулась в комнату, где лежал мужчина.

— Как вы себя чувствуете?

Но ответа не последовало. Присмотревшись к его лицу с закрытыми глазами, я поняла, что он, видимо, уже уснул.

'Что ж, наверное, день был тяжёлым.'

Я снова намочила в холодной воде уже ставшее тёплым полотенце и внимательно разглядывала лицо спящего мужчины.

'Если смотреть так, то выражение лица холоднее, чем я думала.'

Линии, формирующие его лицо и черты — от линии подбородка и бровей до кончика носа — были острыми, отчего всё выражение лица мужчины казалось холодным.

Даже когда он просто спит с закрытыми глазами и дышит, от него веет благородной и надменной аурой.

Он был тем, кто будто прилип к этой маленькой комнате и старой кровати, совершенно с ними не сочетаясь.

'Если бы он не потерял память, он бы наверняка не спал в таком месте.'

Наверное, если бы он вернул память, он бы немедленно ушёл отсюда?

Хорошо бы, если бы это случилось завтра, но проблема в том, что, кажется, этого не произойдёт.

'Когда он поправится от простуды, нужно будет серьёзно поговорить.'

И что же делать с Эстель… Что же мне со всем этим делать?

'Удочерение… Разве это действительно так просто, как говорят?'

Пока я ухаживала за мужчиной, я снова и снова размышляла о том, что же делать с дальнейшей судьбой Эстель.

И, кажется, я незаметно задремала.

Мой кивок чуть не заставил меня упасть со стула, но тут большая рука подхватила меня.

— Хы!

В тот миг, когда я собралась вскрикнуть от неожиданности, эта же рука на этот раз закрыла мне рот.

Тихо.

От внезапного страха всё моё тело задрожало.

Но в тот миг, когда я встретилась взглядом с мужчиной, сидящим со спокойным лицом, моё сердце необъяснимо успокоилось.

Если разобраться, этот мужчина был незнакомцем, которого я встретила сегодня. Конечно, мне следовало бы подозревать его и быть настороже, но, что удивительно, я не чувствовала ничего подобного.

'Может, потому что он больной?'

Мужчина, поняв, что я успокоилась, убрал руку.

Он уставился в потолок и тихим, медленным голосом спросил у меня:

— Здесь… Вы говорили, это дом с комнатами на съём? На верхних этажах тоже кто-то живёт?

— А, нет. То, что это был дом с комнатами на съём — это в прошлом… Наверху есть комната моих покойных родителей и моя комната.

— А, наша супружеская спальня?

— Говорю же, нет!

Словно не слыша моих слов, мужчина сделал серьёзное лицо.

— Ммм… Дорогая, кажется, в нашу спальню пробралась какая-то крысиная морда.

— Крысиная морда?

Мужчина спустился с кровати, огляделся вокруг, а затем взял в руки ручку от швабры.

Затем, всё ещё с раскрасневшимся от неспадавшей температуры лицом, он улыбнулся.

— Подожди немного. Я быстро всё приберу и вернусь.

Спустя мгновение с третьего этажа, куда мужчина поднялся один, донёсся душераздирающий крик.

Когда я, схватив пожарный топор, в испуге бросилась на третий этаж, в коридоре были в беспорядке сложены, словно мешки с мукой, трое мужчин, лежащих без сознания.

Лишь тогда я поняла, что «крысиные морды», о которых говорил мужчина, были ворами.

— К-как эти люди попали внутрь?

— Через окно в той комнате. У окна стояла лестница.

Комната, на которую указал мужчина, была моей. По спине пробежала леденящая дрожь.

— Кажется, для начала нужно связать этих парней, есть верёвка?

— Верёвка… П-подождите минутку!

Я бросилась в подвальный склад за верёвкой, а мужчина с умелыми движениями крепко связал вворов

Немного спустя. Воры пришли в себя.

— Ай, затылок… Ч-что это такое!

— Босс. Кажется, мы попались…

— Какое попались! Эй, немедленно развяжите! Смеешь знать, кто я такой!

Сопротивлялся один из троих воров, того, кого называли боссом, особенно сильно.

Он так яростно боролся, что я подумала, не порвётся ли верёвка.

'Чт-что же делать…'

Понял ли он, что я не нахожу себе места? Мужчина, будто собираясь зевнуть, не обращая внимания на борьбу воров, спокойным голосом сказал мне:

— Ммм… Дорогая, не спустишься ты на минутку?

— А?

Казалось, жар ещё не спал, ведь лицо мужчины было алым ото лба до кончиков ушей.

С таким лицом он улыбался мне, словно говоря, что мне не о чем волноваться.

— Ненадолго. Совсем чуть-чуть.

Он сам подтолкнул меня в спину, спуская на второй этаж, и попросил заткнуть уши, пока он не вернётся.

Мне было слишком хорошо понятно, что произойдёт на третьем этаже, поэтому я присела на корточки перед лестницей и заткнула уши ладонями.

И прошло немало времени.

— Готово. Теперь можно подниматься.

Всё ещё с алым лицом, но с каким-то странно просветлённым выражением, мужчина спустился и снова повёл меня на третий этаж.

И картина, предстающая перед глазами, была такова:

— Хыыыгык, я больше никогда не буду делать плохого и буду жить хорошо…