«Что-то тревожит тебя?»

«Нет…Ничего.»

Я покачала головой и пошла за ним.

[Пока, он не собирался меня убивать. Но стоило мне стать помехой его целям, и кто знает, в какую сторону обернётся его клинок.]

Мы молча шли по длинному коридору.

[В северном особняке на стенах висели портреты покойной герцогини, прежней хозяйки. Несмотря на то что хозяин сменился, её изысканный вкус и дотошный порядок остались нетронутыми.]

[А, вот стены Императорского особняка были почти пустыми. Всего несколько картин, и ни единого намёка на то, кто теперь владеет этим местом. Казалось, когда Дэон уедет, никто не сможет догадаться, кто здесь жил до него.]

[Он словно ненароком стёр сам себя. Единственное, что выбивалось из общего холода, моя комната, затерянная в этом бескрайнем мраке.]

В самом конце коридора дверь была распахнута настежь, и оттуда лился тёплый свет. Мерцание свечей отражалось в персиковых обоях, отбрасывая мягкое сияние на пол.

Зона у моей комнаты выглядела почти как другой мир. Высокие канделябры заполняли её светом, контрастируя с остальным особняком, тёмным и ледяным.

[Это была женская комната. Я удивилась, что и Изелла, и сам Дэон оставили её нетронутой. Она никак не вписывалась в атмосферу пустоты и сдержанности Императорского особняка.]

«Найди, чем бы ты хотела заняться до банкета.» - неожиданно предложил он.

[Чем бы я хотела…]

[Я хотела что-то не слишком активное, но и не банальное. Что-то, что стоило бы немало, и при этом было бы значимым.]

Внезапно я вспомнила портреты. Портреты прежних «мешков крови», оставшихся в Севере.

[Прошло уже больше полугода, но он так и не попытался запечатлеть моё лицо.]

[Если уж он оставил мою комнату в её прежнем виде, может, и портрет на одной из этих пустых стен не был бы лишним?]

«Почему у меня нет портрета, как у остальных?»

Он резко остановился.

«Потому что…тебя не нужно рисовать.» - тихо пробормотал он. Невнятно, непривычно глухо.

«А если нарисовать меня, пока я здесь?»

[Создание портрета обычно занимало много времени. Особенно аристократического - с гладкими мазками, слоями лака и безупречными чертами, такие картины передавались сватам, чтобы продемонстрировать «достоинства» невесты.]

[Но эскиз можно было сделать и за день. Даже в далёком Севере приглашали художников. В столице, тем более.]

Я шла медленно, но он не последовал.

Я обернулась.

Дэон стоял, не двигаясь. Он внимательно смотрел на меня. Его взгляд был спокоен и сосредоточен, как у художника, изучающего натуру. Мы встретились глазами, и он не отводил взгляда, словно хотел запечатлеть меня в памяти.

Я сделала шаг к нему.

Закатное солнце окрасило его лицо в багровый оттенок.

Форма, в которую он был одет, казалась тёмно-красной.

[Он был словно персонаж с картины: статный, собранный, пугающе красивый. Эту красоту невозможно было изобразить, она принадлежала моменту. Румянец на его светлом лице делал его живым, настоящим. Лёгкая морщина меж бровей напоминала: он не нарисован, он дышит.]

Тишина между нами стала ощутимой, тяжёлой. Он долго смотрел на меня, прежде чем заговорить.

«Я не позволю никому писать твой портрет. Никогда.»

Я промолчала.

«Если кто-то из моих людей предложит это, сразу иди ко мне.»

«А что ты сделаешь?»

Вопрос был почти риторическим. По его лицу и так было понятно: любого, кто осмелится, ждёт мгновенная расправа.

Он нахмурился и отвёл взгляд в сторону окна. Его лицо омрачилось, он явно сдерживал нарастающий гнев.

[Почему он так внезапно рассердился?]

Ответ пришёл быстро.

[В Севере портреты мешков с крови писали лишь по одной причине, чтобы выставить их…на похоронах.]

[Попросив его нарисовать меня, я словно сказала: «Начни готовиться к моей смерти». Это звучало, как просьба безнадёжно больного, о посмертном портрете или похоронном платье.]

[Но, Дэон…ты пожалеешь, что у тебя не останется моего изображения.]

[Если ты не будешь скучать, портрет бессмысленен. Но если вдруг захочешь увидеть меня, он будет единственным способом.]

Я не сказала этого вслух. Вместо этого, предложила вариант, который он мог бы принять.

«Ты говорил, что не собираешься держать меня здесь. Но если в отдельном доме ты забудешь моё лицо? Разве не лучше будет сейчас написать хоть один портрет?»

Его брови немного разгладились.

«Я не смогу навещать тебя часто…Но, думаю, этого хватит.»

[Что он имел в виду, «хватит»?]

[Он всегда оставлял всё недосказанным. С Изеллой он держался за политический союз, но со мной вёл себя так, будто испытывал чувства.]

[Как бы ни был он добр, он исключал меня из всего важного. Он предавал доверие, разрушал надежды.]

Смотреть ему в глаза было тяжело. Как в карете, от его взгляда болели глаза. Он был слишком близко.

Я закрыла глаза.

Он приблизился, осторожно, словно пытаясь уловить даже движение ресниц. Его ладони коснулись моего лица, мягко, с теплом, никак не напоминая человека, который выдворил меня в отдельное крыло.

И я…

Я вовсе не выглядела как та, что его ненавидит. Моё сердце снова бешено заколотилось.

Я попыталась его унять.

[Эти глаза уже однажды обманули меня. Эти руки уже оттолкнули и предали.]

[У меня было слишком много причин его оттолкнуть. Он обращался со мной как с мешком кровью, он убивал без колебаний. Но я - всё равно слабела перед ним.]

***

Я вышла в сад за домом.

Птичья клетка, которую я подвесила раньше, всё ещё висела на ветке.

[Мне следовало прийти сюда сразу по прибытии. Мне стало стыдно перед птицей.]

Я заглянула внутрь, она свернулась в гнёздышке.

«Чирик.»

Она тихо пискнула, будто почувствовала моё присутствие, и высунула головку.

Я осторожно протянула палец в клетку, и она тёрлась о мой ноготь мягкими перышками.

«Что…» - вырвалось у меня.

Я пыталась сохранять спокойствие, но голос дрогнул.

Птица не испугалась. Она смотрела мне прямо в глаза.

[Она выглядела вполне здоровой. Даже более, округлившейся.]

[Но больше всего меня поразило другое, цвет перьев изменился.]

[Если раньше они были зеленоватыми, то теперь, после линьки, на кончиках появился розоватый оттенок.]

А на голове пробивались новые перышки.

Когда я коснулась её головы кончиком пальца, птичка снова наклонила клюв, как будто кивнула. [Сначала мне показалось, что она выглядит такой пухлой, потому что ещё не закончилась линька. Но, поглаживая её, я поняла, дело не в перьях.]

[Нет, она действительно располнела.]

[Пухленькая. Раньше она просто не вылетала из гнезда, а теперь, казалось, не могла этого сделать из-за собственного веса. Её тельце стало больше, чем крылья.]

[Боже…]

Когда я пригладила перья против шерсти, между ними обнажилась голая кожа - розовая, гладкая.

Лапка, которая раньше казалась будто застрявшей в капкане, теперь выглядела вполне нормально. На конце её тонкой, буро-жёлтой ножки был повязан крошечный бантик, словно кто-то обвязал её клочком ткани.

Птичка ловко держала равновесие и спокойно передвигалась по клетке, лента нисколько не мешала ей.

[Меня обманули.]

[Я догадывалась об этом ещё на расстоянии, но теперь, увидев всё собственными глазами, сомнений не осталось.]

[Дэон солгал. Его слова о том, что птица умирает от голода, были лишь предлогом, способом заманить меня в карету.]

[И, кажется, я знала, почему птичка так поправилась.]

[В кормушке, вместо привычных зёрен, шевелились живые червячки, те самые, которых я обычно давала ей понемногу, по одному, как лакомство.]

[Они ещё были живыми, значит, кто-то положил их недавно.]

Кормушка была переполнена до краёв, черви буквально лезли друг на друга, пытались выбраться, тянулись вверх.

Некоторые уже выскользнули наружу, одни валялись на полу, другие застряли в щелях клетки и погибли.

Я безмолвно уставилась на этих разбросанных повсюду червей. Птичка уже объелась, она даже не поворачивалась в сторону очередного червячка, который ползал прямо у неё перед клювом.

[Я раньше осторожно, с пинцетом, давала ей по паре живых червей в день. Девушки-служанки прекрасно это знали. Кто же так бездумно перекормил её? Конечно, лучше перекормить, чем оставить голодной, но всё равно…]

Рука, которая наполнила кормушку, принадлежала явно неопытному человеку, тому, кто никогда раньше не ухаживал за птицами.

«Что скажешь о птичке?»

Раздался голос Дэона за моей спиной. Он, как оказалось, последовал за мной в сад.

Я нахмурилась и повернулась к нему.

«Ты же сам сказал, что она голодает.»

Он слегка склонил голову набок:

«Так и есть.»

«Где именно?»

«Смотри, она не ест.»

Он поднял одного червячка пальцами и помахал перед клювом. Птичка покосилась и отступила назад.

Пробежавшись вокруг ветки, она неспешно вернулась в клетку.

Когда он снова попытался подсунуть ей червя, она раздражённо отвернулась и даже клюнула его палец.

Но он не обиделся и не причинял ей вреда, просто убрал руку.

«Она не ест, потому что сыта.»

Я попыталась объяснить спокойно, хотя в голос всё равно пробралась лёгкая укоризна.

«Сыта?»

Он положил червя в клетку и отряхнул ладони.

«Не может быть. Она ведь такая маленькая.»

[Кажется, он всерьёз полагал, что эта птичка должна вырасти чуть ли не до размеров орла.]

[Когда мы с Сурен бывали в столице, нам иногда встречались магазинчики, где продавали почтовых голубей. Эти птицы были умными, ловкими, умели открывать клетку и даже выполнять мелкие трюки. Некоторые могли собирать простые головоломки. Мы с Сурен стояли, затаив дыхание, глядя на них.]

[Они, конечно, были меньше орлов, но всё же в несколько раз крупнее Мочии.]

[Мочиа была слишком крошечной. Слишком хрупкой, чтобы служить почтовой птицей.]

[На неё нельзя было даже повязать письмо, она бы попросту не выдержала. Её мог снести порыв ветра, и она упала бы. Навсегда.]

[Она была легче бумаги. Её крохотные крылышки, скорее всего, не могли удержать её в воздухе. Даже если бы она и взлетела, её тут же могли бы подстеречь хищники.]

«Эта птичка должна вырасти лишь настолько, чтобы ей не стало тесно в клетке.»

«Ни для чего большего её использовать нельзя.»

«Если ты подумал превратить её в почтового голубя, забудь об этом.»