Несколько дней спустя Виреон провожал группу Элбриджа у распахнутых городских ворот.

— Если понадобится помощь — заходите, — сказал он Элбриджу.

— Договорились.

Затем Виреон повернулся к Исальвиусу и остальным спасенным жрецам Струящейся Воды:

— Если вам будет некуда податься — приходите.

Слова вроде бы те же, но смысл в них читался иной.

«Если надумаете служить Богу Серебряного Гарпуна — двери открыты».

Люди Струящейся Воды молча отвели глаза.

Возможно, когда-нибудь этот день и настанет, но точно не сейчас.

Элбридж, Ромбель, Маркус и жрецы с паладинами Струящейся Воды двинулись на юг.

Поскольку большинство верующих их рухнувшего ордена жили в окрестностях Озера Вечности, они могли послужить для Элбриджа отличными проводниками.

На душе у паладина было тяжело.

«Никогда бы не подумал, что война закончится именно так...»

Война угасла, так толком и не разгоревшись.

Она началась из-за того, что все южные ордена пытались подмять под себя лекарей с их даром исцеления.

Но теперь, когда Бог Струящейся Воды пал, а его дар исчез, повода грызть друг другу глотки больше не было. Виреон так легко отпустил их именно по этой причине.

Ромбель поравнялся с Элбриджем:

— Элбридж.

— Чего тебе?

— Из своих трехсот лет я больше двухсот прожил среди людей. Я насмотрелся на их драки до тошноты. Но такую войну вижу впервые.

— В каком смысле?

— В любой другой войне всегда был победитель. Даже если выживал один из сотни, даже если трофеи были жалкими ошметками — победитель был всегда. Но в этой войне победителей нет. Ни одного.

Элбридж задумался.

А ведь и правда: что осталось после этой войны?

Погибшие. Раненые.

Сгинувшие ордена. Ордена на грани краха. И те немногие, кому просто повезло не попасть под раздачу.

Злоба и ненависть.

И тысячи верующих, в одночасье лишившихся своего бога.

Гр-р-р.

Элбридж посмотрел туда, откуда раздался звук.

Одинокий земляной вепрь ковырял землю. Заметив приближающихся людей, он воровато попятился и тихо скрылся в подлеске.

«...В каком-то смысле, эти животные — тоже жертвы».

Элбридж продолжил размышлять.

Случись такое на востоке — выжившие фракции тут же подмяли бы под себя опустевшие территории. Но юг жил по другим правилам.

Здесь земли всегда было в избытке. Не хватало всегда другого: пригодных для жизни условий и людей, готовых отвоевывать эту землю у Тварей.

В краю, где выживание зависит от численности, потеря такого количества людей неизбежно сделает жизнь еще тяжелее.

Ромбель был прав.

В этой войне никто не остался в выигрыше.

Элбридж нарушил молчание:

— Да, в этой войне победителей нет. Но это не первая такая война.

— Да ну? И где еще ты видел войну без победителей?

— Война с демонами. И в той войне не было победителя. Люди понесли только чудовищные потери.

— Чушь. В той войне как раз и добыли самое большое. Разве мы не получили двести лет мира?

Элбридж скривился:

— Лично я этого мира даже не попробовал.

— Это потому, что ты умудрился наступить в дерьмо.

Элбридж стиснул кулаки:

— Мог бы назвать это героическим самопожертвованием, для разнообразия.

Ромбель фыркнул:

— Героическое самопожертвование? Я, конечно, лично при запечатывании Архидемона не присутствовал, но картину себе представляю отлично. Куча паладинов стояла, отводя глаза и надеясь, что вызовется кто-то другой... И тут ты, поддавшись давлению, шагнул вперед.

Элбридж внутренне содрогнулся. Догадка Ромбеля попала в самую точку.

Паладины, бросавшие свои жизни на алтарь победы над Архидемоном, после его поражения исподволь захотели жить. Теперь, когда наступала эпоха мира и процветания, никто не хотел добровольно становиться жертвой.

Элбриджу была невыносима эта неловкая тишина, и он вызвался сам, решив, что он — самая подходящая кандидатура. Хотя, как и сказал Ромбель, отчасти он сделал это под давлением повисшего молчания.

Но свидетелей того момента не осталось, и Элбридж мог отвечать уверенно, с достоинством:

— Нет. Я не колебался ни мгновения. Я с радостью взял на себя то, от чего все остальные воротили нос.

— Да какая разница? Заставили тебя наступить в дерьмо, или ты сам туда радостно запрыгнул — по итогу ты всё равно в дерьме, так?

Кулак Элбриджа со свистом полетел в лицо дварфа.

Но Ромбель, словно ожидал этого, лениво выставил ладонь и поймал удар.

Бить еще раз или переходить к следующей фазе?

Ответ был очевиден: как только пальцы Элбриджа легли на рукоять меча, Ромбель мгновенно сменил тон.

— Но, конечно, верно и обратное! Заставили тебя стать жертвой, или ты сам вызвался — результат-то всё равно называется героическим самопожертвованием. Согласен?

— ...

Была ли это отговорка из страха перед мечом, или Ромбель правда так думал — понять было нельзя. Но именно это Элбридж и хотел услышать.

Где-то в глубине души он двести лет носил легкий стыд из-за того, что тогда, перед запечатыванием, всё-таки позволил себе минутное колебание.

«Раз уж вызвался — надо было шагать сразу, без раздумий».

«А если сомневался — надо было нагло стоять до конца с каменным лицом...»

Сколько раз он прокручивал эти мысли в голове?

«...Запечатывание».

Элбридж перекатывал в пальцах запечатывающий артефакт, который оставил после себя Бог Струящейся Воды.

Обычно демонические артефакты бывают самых разных форм и размеров.

Но то, что оставил Бог Струящейся Воды, больше всего напоминало фруктовую косточку. Неровное, размером едва ли с фалангу большого пальца.

Отличался и цвет.

Обычно такие вещи черные или багровые. Но этот артефакт был пепельно-серым.

Словно говорил, что бог еще не стал демоном до конца.

— Ромбель.

— Чего?

— Ты говорил, что хочешь стать богом ради своих сородичей.

— Да.

«Но ты ведь не станешь демоном, так?» — хотел спросить Элбридж, но осекся.

Однако Ромбель, взглянув на его лицо, всё понял без слов.

Дварф криво усмехнулся:

— Если бы жена была жива, может, я бы им и стал. Но моя жена умерла много веков назад. Конечно, я переживаю за своих сородичей-дварфов... но не так, как за нее. Тем более, что последние двести лет мы с ними почти не общались. Выходит, вслед за Богом Струящейся Воды мне идти незачем.

Элбридж кивнул, принимая ответ.

В этот момент позади раздался негромкий смех:

— Ха-ха-ха—

Обернувшись, они увидели Маркуса, который тихо травил байки жрецам Струящейся Воды.

Маркус не выносил гнетущей тишины, поэтому постоянно цеплялся к людям с разговорами, стараясь растопить лед.

Ромбель, решив помочь наёмнику, тоже вклинился в толпу.

Оставшись один, Элбридж мысленно обратился:

«Богиня».

Это была его первая молитва с тех пор, как пал Бог Струящейся Воды.

Она ответила так быстро, словно только этого и ждала:

— Слушаю, Элбридж. Если тебе нужна помощь твоей богини — говори скорее.

«Я просто хотел немного поговорить».

— Твоя богиня всегда готова выслушать тревоги своего вернейшего рыцаря. Выкладывай всё, даже если это что-то постыдное.

Элбридж невольно улыбнулся.

Когда он разговаривал с Богиней Ржавого Щита, к нему непонятным образом возвращались силы.

«Богиня. Кажется, я понял, почему боги так неохотно раздают пророчества».

— И в чем же, по-твоему, причина?

«Раньше я думал, что боги экономят божественную силу. Или хотят держать дистанцию, чтобы поддерживать свой авторитет».

— Обычно все так и думают.

«Но на самом деле... причина именно в том, что вам нужно держать эту дистанцию, не так ли?»

Богиня Ржавого Щита тихо рассмеялась:

— Верно, Элбридж.

Боги когда-то тоже были людьми.

Людьми, которые радовались встречам и страдали от потери близких.

Если не подавить в себе эти человеческие чувства, бог рискует не справиться с болью, нарушить табу, высвободить запретную мощь и превратиться в демона.

Точно так же, как это случилось с Богом Струящейся Воды.

Но у богов есть безопасный путь.

Отгородиться от верующих, сохранять дистанцию — и тогда ты сможешь вечно восседать на Небесах.

И отказ от частых пророчеств, отказ от личных привязанностей — это самый верный способ выстроить эту стену.

«Бог, который искренне любит своих детей, рискует стать демоном. А бог, которому плевать на паству, или который относится к ней как к деловым партнерам, может править на Небесах вечно».

Этот парадокс выбивал Элбриджа из колеи.

«А что, если те демоны, которых я рубил в прошлом... тоже были богами, которые слишком сильно любили своих детей?»

Мысли путались.

Чтобы отвлечься, Элбридж спросил:

«Богиня. Когда вепри осадили замок, вы сказали, что спасете меня, какую бы цену ни пришлось заплатить».

Богиня тут же прикинулась ветошью:

— Хм-м. Что-то не припомню такого.

«...Вы совершенно точно это сказали».

— А-а-а, кажется, вспоминаю. И к чему ты вдруг об этом заговорил?

Элбридж осторожно поинтересовался:

«Мне просто любопытно... как именно вы собирались меня вытаскивать?»

— Поелику твоя богиня наделена неисчерпаемым обаянием и способностями, в моем арсенале полно божественных даров, которые ты еще не видел. Одним из них я бы тебя и спасла.

Пфф.

Элбридж не выдержал и непочтительно фыркнул.

Если бы Маркус не разрядил обстановку в отряде, ситуация могла бы стать очень неловкой.

«Серьезно?»

— Абсолютно. Твоя богиня может использовать в четыре раза больше божественной силы, чем Бог Струящейся Воды. Если бы я выскребла всё до последней капли, то легко смогла бы спасти тебя, Элбридж, не переходя за грань дозволенного Верховным Богом.

«Хм-м...»

Реакция Элбриджа показалась ей недостаточно восторженной, и Богиня, притворно разгневавшись, изрекла:

— Надеюсь, ты не сомневаешься в словах своей богини, Элбридж?

«Разумеется, нет. Я всегда верю вам всем сердцем».

— То-то же.

Но один вопрос всё еще не давал Элбриджу покоя.

«Богиня. Могу я спросить еще кое-что?»

— Твоя богиня — полноправная богиня среднего звена, посему может принимать вопросы хоть целый день.

«За эти двести лет... были моменты, когда вам было по-настоящему тяжело?»

Вопрос, видимо, застал её врасплох. Пророчество задержалось на пару мгновений.

— ...Меня еще никто об этом не спрашивал.

Вполне логично.

Люди молятся богам, чтобы те услышали их боль. Никто не пытается понять боль самих богов.

Кому вообще придет в голову связывать божество с таким понятием, как страдание?

Элбридж не торопил её, продолжая мерно шагать по дороге.

Спустя какое-то время голос Богини зазвучал снова:

— Конечно, Элбридж. Таких моментов было много.

«И когда вам было тяжелее всего?»

Смертный пытается понять скорбь бога. В каком-то смысле это жуткое богохульство.

Но Элбридж считал, что выговориться нужно каждому.

И боги не исключение.

Первый ответ был вполне ожидаем.

— Когда я смотрела, как умирают мои паладины.

В Ордене Ржавого Щита всегда было мало паладинов.

Богине приходилось подолгу наблюдать за каждым из них. Поэтому горечь утраты при их гибели была для нее гораздо острее.

— Когда прихожане молились мне, ничего не требуя взамен. И когда они жестоко гибли, а я не могла им помочь. И даже в последний миг они не просили о спасении.

— Когда седовласый ветеран, которому давно пора было на покой, снова надевал шлем и шел в бой. И когда он так и не возвращался с поля боя. Когда его постаревшая жена возвращалась в пустой дом, прижимая к груди его шлем.

Ее рассказ тек медленно, но не прерывался.

Богиня Ржавого Щита была сильным божеством.

Но сила не означает неуязвимость.

Скорее наоборот — чем крепче броня, тем глубже и дольше остаются на ней шрамы.

— Когда близкий мне бог не совладал с колебаниями.

— Когда мои места в Совете таяли одно за другим, и в тот день, когда я потеряла последнее место и была изгнана во Внешний Круг.

— И... когда старушка, моя последняя прихожанка... та самая старушка, которой было тяжело даже ходить, тщательно полировала мою статую благовонным маслом.

— В тот самый весенний вечер, когда она испустила последний вздох. А на следующее утро... впервые с момента моего вознесения... ко мне не вознес молитву ни один человек.

Голос Богини был пропитан слезами.

С того дня, как умерла та старушка, за долгие сто с лишним лет в ее храм не зашел ни один человек.

— Когда мне пришлось провести века, глядя на свой храм, покрывающийся слоем пыли. И когда я думала, что эти дни продлятся очень долго... а возможно, и вечно.

На этом ее исповедь закончилась.

Элбридж тихо спросил:

«Как же вы смогли вынести эту вековую муку, Богиня?»

— А разве не ты лучше всех знаешь ответ на этот вопрос?

Богиня Ржавого Щита нежно рассмеялась.

— Потому что даже когда в храм никто не приходил, я знала, что у меня всё еще есть один, последний верующий.

— Дитя моё, любимое больше всех.