Глава 116

Наступила ночь.

Переодевшись из выбранного адъютантом наряда снова в фирменный образ маркиза Маррона от Фатимы, я расправила чёрные крылья и взмыла в небо.

Хотя было уже довольно поздно, Министри не спала. На каждой улице тянулись яркие огни, а особенно светло, как днём, было у застав и вокруг замка лорда.

С высоты казалось, будто мерцающие, бесчисленные факелы складываются в реку алых звёзд.

Я неторопливо летела по небу. Одиночный полёт в такую приятную весеннюю ночь. Какая роскошно?

С тех пор как я не только свободно управляю скверной, но и научилась воплощать крылья, мысль о том, что я, пожалуй, и не человек, стала восприниматься естественно.

Человек ли я, нет ли — да какая разница. Даже если, как говорят люди, я и стала настоящим дьяволом, мне было всё равно.

Само моё существование уже нелепо.

Когда я впервые вселилась в это тело, мне было по-настоящему жаль Хейли, и я тревожилась, не следует ли однажды вернуть тело внезапно явившейся истинной хозяйке.

Но после того как осознала, что она, опустившаяся на дно чёрного озера, следит за мной и молча поддерживает, у меня возникла привязанность к этому телу, которой прежде не было.

Удивительно. Я стала беречь тело, которое мне не принадлежит, и дорожить именем, которое также не моё.

Может быть, потому что я её воплощение?

Тогда настоящая Хейли — мой бог? Если молиться ей, она будет исполнять желания, и божественная сила… нет, скверна во мне тоже возрастёт?

Построить ей потом храм, что ли.

Прохладный ночной воздух скользил по щекам и путался в волосах. Две пары крыльев, движущиеся по моей воле, были гибкими и прекрасными. И город людей, увиденный с небес, — тоже.

Не потому ли боги столь холодны сердцем, что, в отличие от людей, живущих, прижатые к земле, они пребывают так высоко?

— Хотела бы, чтобы ты была любимаº вместо меня.

º Эти слова настоящая Хейли сказала ей в 92 главе, но одно слово было пропущено. Теперь, по ходу сюжета раскрылось.

Но почему же, Хейли, ты ушла не в высь, а в самое низкое из мест?

Хейли до конца не смогла отпустить своё. На моём месте я, пожалуй, вместо того чтобы выпрашивать любовь у этих тварей, всех перебила бы и исчезла бы следом, а она, оставшись лишь с потёртой, изношенной душой, создала меня — своё воплощение — и велела жить за неё.

Сказала — будь любимой.

Хейли, почему ты выбрала именно меня?

Потому что решила, будто мы похожи? Или, наоборот, что мы совершенно разные?

Микеллан с уверенностью утверждал, что, раз у двоих слишком схожие души, Хейли не сможет причинить ему вред, мол, скорее навредит себе, чем ему.

Он был прав. Возразить тут было нечего. В самом деле, Хейли, приняв на себя навешенную им вину, ушла на дно озера.

Хейли считала, что признание и любовь других — вот единственное, что делает её существующей. Верила, что каждый человек этого желает и это естественно.

— Нет, Хейли.

Я думала иначе.

— Твоё жуткое одиночество родилось из тебя самой.

Потому что ты не признаёшь себя.

Обладая головой, которую называли гениальной, ты так и не нашла способа заполнить пустоту в сердце. Хотела любить и быть любимой, но и этого было мало. Ты всегда была одинока. Поэтому тебя и использовали.

Этот ублюдок.

Я остановила полёт у окна кабинета Микеллана. Изнутри пробивался мягкий свет.

Никто из тех, кто был в замке лорда, не спал спокойно. Короля заточили в тюрьме скверны, так что неудивительно. Особенно в такой стране, как Холт, где власть монарха охватывает всё королевство, отсутствие короля сродни бедствию.

Я бесшумно опустилась на балкон, и изнутри донёсся голос Микеллана.

— Прокапать подкоп? Где, на какую глубину? К какому сроку это возможно?

— Ваше высочество, подкоп — это уж слишком… Можно ли допустить, чтобы народ увидел, как король вылезает из-под земли?

— Заткнись. Это сейчас кажется тебе важным? В ордене кардиналы уже вовсю грызутся между собой за власть, а по разным местам сообщают о святых рыцарях, превратившихся в монстров. И если в такой момент вдруг всплывёт, будто Хейли держит меня взаперти в замке лорда и издевается…

— Ваше высочество, срочная весть. В Грандисе Сирил Вендисион не только отрёкся от своего дома, но и объявил войну ордену. Сообщают, Папа даже частично признал вину ордена.

— Сирил Вендисион?

— Доходит, будто сам король Ниеве упомянул о восстановлении герцогского рода Уинтер.

Микеллан расхохотался и с грохотом ударил по столу.

— Если орден выведет войска из Грандиса, что нам прикажете делать?! Ниеве — страна, которую всё труднее сокрушить, чем дальше к северу. Мы обязаны прежде всего разворошить Грандис.

— Может, самое время встретиться с Папой?

— Этот человек не покажется там, где несёт убытки. То, что он покорно отступил из Грандиса, определённо означает, что за этим скрывается какой-то другой расчёт.

Ну и ну, какие серьёзные.

Мне сейчас вообще можно появляться?

Они так сосредоточённо совещаются, что я, явившаяся исключительно помучить Микеллана, сама начинаю чувствовать себя бесшабашной.

Может, подождать, пока они разойдутся, и тогда появиться? И сколько ещё будут тянуть эту бессмысленную болтовню? В реальности или в романах этих чёртовых собраниях только и делают, что бесконечно совещаются.

— Ваше высочество, темпы работ по подкопу весьма высоки. Рабочие ночью без отдыха работают в смены.

— Скажи, что дам сколько угодно золотых монет, пусть торопятся.

— Но всё же, лучше двигаться после того, как будет обеспечена хотя бы минимальная безопасность…

— Даже если ползком, по-собачьи, но выбраться отсюда побыстрее.

Мне начинает надоедать.

А весеннюю ночь хочется вкушать не в этом пустынном, скучном месте, а за чем-нибудь вкусным вместе с милым Марисом и бойким адъютантом.

К счастью, слуги замка лорда принесли ночную снедь для рыцарей, засевших на заседании, и совещание ненадолго выдохлось. Пока рыцари перекусывали в комнате рядом с кабинетом, Микеллан залпом пил холодную воду и оставался на посту.

Дориан подошёл к Микеллану с миской мягкого супа.

— Ваше высочество, вам нужно хоть немного поесть. Если здоровье ваше пошатнётся, проблем будет куда больше.

— Как ты сам?

— Я в порядке.

— Эти проклятые люди из ордена не могут спасти ни одного заражённого скверной, и какая тогда цена воле божьей!

— Не говорите так. Я боюсь, что, если ради меня вы станете винить орден, это обернётся вам упрёком.

— Дориан.

Ядовитая напряжённость спала с лица Микеллана. Увидев миску супа в руках Дориана, он тяжело вздохнул.

— С одного пропущенного приёма пищи люди не умирают.

— Но ваше высочество не простой человек. Ваш быт должен быть безупречным.

— Отец делал всё, как хотел, а я, заняв его место, почему не могу распоряжаться ни одним пунктом своей жизни?

— Простите.

— Я говорю не тебе.

И в этот миг голос Микеллана стал ещё мягче.

Дориан посмотрел на меня.

Это было чем-то вроде знака. Мы, конечно, ни о чём не договаривались, но стоило ему посмотреть на меня, я поняла: если входить, то сейчас.

Он, право, парень с реакцией. Видно, когда живёшь, ежеминутно угадывая настроение господина, глаз намётан. Но как он догадался, что я здесь?

Я не пропустила его знак и двинулась.

Распахнув балконную створку, шагнула в кабинет, и Микеллан, не допив суп, вытаращился на меня круглыми глазами.

Ошарашенный, растерянный, возмущённый взгляд.

— Эй, похоже, я подсаживаюсь на это выражение лица.

Каждый раз, как он видит меня, у него такая физиономия — это уже не просто веселье, а настоящий катарсис. И не знала, что у меня такая склонность к садизму.

— Хейли.

Микеллан грубо поставил миску и шагнул ко мне. Так как он безумец, страха у него действительно не было. Если бы Дориан не встал между нами, подлетел бы и схватил меня за грудки.

— Ваше высочество, это опасно!

Ого, вот это игра по Станиславскому.

Дориан, заслоняя Микеллана всем телом, настороженно следил за мной.

— Когда Три королевства объявили тебя общим врагом, на то были причины. Даже помимо дела моего отца, ты бы всё равно получила равную меру кары.

— Эй.

Слушать его бред я не была обязана. Мне уже смертельно наскучило, и я собиралась ограничиться делом и уйти.

— Короче, хочешь выбраться отсюда, сделай, как я скажу.

— Что?

— Свяжись с орденом и попроси очистить скверну, окутывающую замок.