Глава 138

31. Раннее лето, — Помяни Балейна, как он появится.

Всего по спискам со стороны Энифа очищение прошел 81 человек.

Я все гадала, откуда взялось столько невинно пострадавших, но, как оказалось, этот список пополнялся целую сотню лет. И все-таки, 81 — это уж слишком.

Однако кардинал Персик, низко опустив голову, заметил, что в списках Грандиса и Холта людей наверняка окажется куда больше.

— Эниф — часть Каснатуры, поэтому влияние церковного ордена там всегда оставалось сравнительно слабым. Но с Грандисом в Ниеве и Холтом все обстоит иначе.

В Ниеве высшая знать, чья власть почти не уступала королевской, в сговоре с церковным орденом использовала людей как расходный материал. А в Холте церковный орден и вовсе действовал заодно с правящей семьей.

— Дядь, ну и прибавится же вам головной боли.

— Если бы только ее. Ты была права. Я просто сбежал, не желая бороться. Посмотри на этих людей. На эти скорбные лица, где радость от возвращенной жизни смешалась с горечью от того, что у них отняли…

Среди спасенных из моря деревьев оказались те, кто пролежал там, пожираемый скверной, почти сотню лет. Мало того что их безвинно бросили в зараженной зоне, так они еще и очнулись в мире, где все их родные давно мертвы. Осознание этого повергало людей в такое отчаяние, что они рыдали, теряя рассудок от горя.

Именно об этом кардинал Персик сокрушался больше всего.

— Даже у бога нет права так безжалостно отнимать чужие жизни. А эти мерзавцы…

Я предельно искренне его подбодрила:

— Крепитесь.

— М?

— Крепитесь, говорю. Нелегко вам придется.

— Почему ты говоришь об этом так, словно тебя это не касается?

— Потому что меня это не касается.

Дядя-кардинал воззрился на меня с глубоким потрясением. Пусть это и прозвучало бессердечно, но что поделать? Чужие проблемы — они и есть чужие. Можно подумать, я по доброй воле напросилась в этот проклятый мир фэнтезийного романа!

Кардинал Персик переспросил:

— То есть, ты не сопереживаешь их горю?

— Сопереживаю.

— Тогда почему…

— Тогда позвольте и мне задать один вопрос.

Мы с кардиналом Персиком беседовали в гостиной особняка Эниф, где остановился наследный принц Марис. Стол украшал серебряный подсвечник — не святая реликвия, но весьма похожей работы.

Слегка поглаживая его кончиками пальцев, я спросила:

— Когда выяснилось, что Сирил Вендисион с Микелланом Холтом меня оклеветали, из-за чего я лишилась маны и оказалась выброшенной в зараженной зоне… насколько сильно ты сопереживал моей трагедии, дядь?

— …

Он так и не смог вымолвить ни слова. Главным виновником случившегося был церковный орден, да и сам кардинал в то время наверняка считал мое наказание вполне заслуженным.

Кардинал произнес тяжелым голосом:

— Прости.

Он склонил голову. Сказал, что прекрасно понимает: одним жалким «прости» прощения не вымолить.

— Но я говорю это не для очистки собственной совести. Не ради того, чтобы выпросить прощение. Извинения — это обязательный шаг, который должен сделать обидчик в знак признания своей вины.

— Проехали.

Честно говоря, даже выслушивать эти извинения было утомительно. Ведь просить прощения следовало не у меня, а у настоящей Хейли. Нелепо прощать кого-то от ее имени.

Я просто хотела показать эту сцену ей — той, что, возможно, до сих пор за мной наблюдает.

Кардинал Персик отвел взгляд и с теплотой посмотрел в окно.

— Эти люди считают тебя своей спасительницей. Настанет день, когда имя маркизы Маррон будет ассоциироваться не со страхом, а с надеждой на спасение.

— Как знать.

Я вовсе не ради этого старалась. Я все так же мечтаю жить мирно и счастливо в замке Маррон вместе со своим Колокольчиком. Пусть у меня совершенно случайно и прибавилось нахлебников, за которых приходится нести ответственность, теперь я понимаю: без них замок Маррон уже не будет прежним.

— Дядь.

— М?

— Как думаешь, что значит прожить долгую и неприметную жизнь?

— Странный вопрос. Жить тихо и неприметно — это, пожалуй, удел растений. Жизнь, где ты просто довольствуешься тем, что дано, плывя по течению. В высшей степени пассивное, но в то же время близкое к природе существование. Человеку, который вечно все разрушает и жаждет новизны, такое совершенно не свойственно.

— Я же именно так жить и хотела.

— Ты?

Дядя Персик скорчил непередаваемую гримасу.

Морщины, прорезавшие его лицо словно годовые кольца дерева, вдруг разгладились. Он округлил глаза, недоуменно уставился на меня, а затем расхохотался во весь голос.

— Хо-хо-хо! Знал, что у тебя веселый нрав, но ты еще и шутница отменная.

Я не шучу.

— Жить тихо и неприметно? Не с размахом, шумом и на всю катушку?

Вот же несносный человек.

После болтовни с дядей Персиком мы отправились на карете за покупками в Эниф. В этот раз Севрино снова увязался за нами, из-за чего Рейкарт ворчал, что на козлах слишком тесно.

— Могли бы просто список на бумажке накатать. Зачем было переться следом? Жара смертная, а сидим впритирку.

— Послушайте, молодой господин. Вы в прошлый раз ослепли, что ли? Забыли, как нас стерли в порошок за то, что мы купили не те вещи? Даже такому прожженному цинику, как я, тяжело угодить чужим вкусам. А уж вам, всю жизнь только мечом махавшему, куда уж там.

— Тогда надо было вытащить всю эту ораву на улицу, пусть бы сами себе покупки делали.

— Нельзя, — отрезала я. — Фатима может пригнать три кареты и скупить мне сотню платьев. Она теперь всерьез возомнила себя старшей горничной замка Маррон.

— Подумаешь, сотня платьев. И что с того?

— Сдурел? Денег жалко. Не твои же тратим.

— Хейли, просто вспомни ту гору сокровищ в хранилище. Да ты на них можешь купить всю Каснатуру.

Севрино радостно оживился:

— Отсыпь деньжат, а.

— Старший, ты же старший. Вместо того чтобы давать карманные деньги младшим, постоянно стреляешь их у меня. Совести вообще нет?

— Ну так давай ты будешь старшей.

— У тебя гордости не осталось совсем?

— Думаешь, рядом с тобой от нее хоть что-то бы уцелело?

Рейкарт раздраженно дернул вожжи.

— Хватит уже, оба. Голова от вас пухнет. Не видите, я каретой управляю?

— Подумаешь, вожжи доверили — великая должностьº…

º «벼슬» — высокий государственный пост или дворянский чин в традиционной Корее.

Раздражение Рейкарта было вполне обоснованным. Мало того, что он, с рождения воспитанный как изнеженный аристократ, теперь батрачил кучером, телохранителем и носильщиком в одном лице. Так вдобавок ко всему в эту убийственную жару мы с Севрино прилипли к нему с двух сторон, продолжая непрерывно препираться.

К тому же именно сегодня улицы Энифа оказались забиты народом. Людей было не просто много, а пугающе много.

— Это из-за предстоящего совместного расследования по делу выживших в зараженной зоне. Толпа хочет заодно поглазеть на наследного принца Мариса да проверить, правдивы ли слухи.

— Какие еще слухи?

— О том, что я стала добренькой.

Я вообще-то не шутила, но Рейкарт с Севрино одновременно прыснули. Явно насмехаются.

Настроение моментально испортилось. Я потянулась, чтобы вырвать вожжи из рук Рейкарта.

Но в этот момент раздался голос, проигнорировать который было просто невозможно.

— Он родится в низах, но вознесется к высотам!

Посреди широкой улицы вопила во все горло какая-то женщина.

— Он родится у нас под ногами, в тени самого бога! Тьма пребудет тьмой, а свет — светом! Когда он явится, вы наконец-то познаете страх! Ибо страх — это оружие жизни, и вы не посмеете воспротивиться его великому учению!

Громогласный, пронзительный и невероятно проникновенный голос. Где-то я уже видела подобную подачу. Вот только память немного подводила.

— Подобно тому, как лишь голод учит ценить пищу, а изнеможение — сладость сна, вы обязаны осознать: его существование — это необходимое зло! Не можете любить — так почитайте и повинуйтесь! Лишь тогда вы спасетесь! А не признающие его ничем не лучше червей, дохнущих в хлебном мякише!

А, вспомнила.

— Сектантка, — пробормотала я, тыча в женщину пальцем. — Уличной вербовкой занимается.

— Орет как резаная, с ума сойти.

Женщина вкладывала всю душу в проповедь своей веры, однако для Рейкарта это было не более чем хулиганскими воплями на улице. Зато Севрино, в отличие от брезгливо поморщившегося рыцаря, с явным восхищением указал на нее:

— Не, ну если вслушаться, все весьма логично. Мол, свет может быть светом лишь на фоне тьмы. Значит, не нужно закрывать глаза на существование мрака, его нужно признать. Пусть не возносить как свет, но хотя бы уважать…

— Помните же о злом боге Балейне!

— …ля.

Севрино тихо выругался. У кого он набрался таких словечек, я уточнять не стала.