Тогда Алек внимательно взглянул в ее глаза, наблюдавшие за ночным небом сквозь окно. Звезды, которые отражались в них, казалось, сияли еще сильнее, чем реальные. Причина, по которой глаза девушки блестели, заключалась в том, они были влажными от слез.

Мужчина не знал, было ли виной этому слово «мама», которое коснулось и потрясло его сердце, или ее глаза, или это была сама маленькая хрупкая горничная. Но его сердце замерло, пропустив пару ударов, а затем забилось сильнее и быстрее, чем когда-либо раньше.

Эвелли подпрыгнула от радости, когда Алек дал ей несколько дней выходных.

«Хозяин! Огромное спасибо. Я скоро вернусь!».

Как бы ярко она ни улыбалась и ни радовалась, хрупкая девушка все еще выглядела невинной словно щеночек, гуляющий в снежный день, оставляющий свои следы повсюду. Когда Эвелли лучезарно улыбнулась ему, атмосфера между ними, казалось, стала немного теплее. Могло ли это быть чем-то милым, о чем так много говорила Роуз? Так вот в чем все дело?

По правде говоря, граф всегда был совершенно равнодушен не только к женщинам, но и ко всем слугам, независимо от их пола. Он, естественно, не интересовался отпусками прислуги и даже не уделил бы этому внимания, поскольку главная горничная, вероятно, сама бы разобралась с подобным вопросом.

Однако он стал одержимо внимателен к Эвелли.

«Если ты поблагодаришь меня еще раз…».

«Хозяин, возможно, не захочет слышать слова благодарности от горничной... Но я хотела бы поблагодарить вас. Я говорю вам спасибо, потому что мне самой этого хочется».

С этими произнесенными радостным тоном словами Эвелли лучезарно улыбнулась. В этот момент сквозь окно проникло дуновение ветра, которое коснулось девушки. Ее рыжие волосы развевались красивыми прядями, а золотистые глаза ослепительно ярко сияли.

В тот момент мужчина задался вопросом, станет ли она звездой.

Ее глаза, виднеющиеся сквозь рыжие волосы, сияли словно звезды из чистого золота.

И Алек, словно одержимый кем-то, пристально посмотрел на Эвелли, а затем рассмеялся.

Маленький яркий огонек, освещающий темное ночное небо.

Смело, не правда ли?

Вот как серьезный мужчина. Не раз столкнувшийся лицом к лицу со смертельной опасностью, пытался преодолеть то особенное чувство, которое он испытывал в тот момент.

Она могла действовать резко или наивно и глупо, что-то бормоча и творя всякие нелепые вещи. Эвелли временами с любопытством спрашивала о чем-то, но в основном вела себя как обычно.

Единственным, кто изменился и сошел с ума, был он сам.

Он лучше чем кто-либо другой знал, что заботится об Эвелли больше, чем о ком бы то ни было еще. Вот почему он отругал Шарлотту и приказал ей давать Эвелли меньше работы.

Это также было причиной, по которой он принял книжную закладку, которую горничная неожиданно преподнесла ему. Потому что мужчина хотел видеть, как эта девушка улыбается. Потому что она была прекрасна, когда так невинно и искренне улыбалась. 

И он начал все больше и больше чувствовать себя комфортно рядом с ней. Он не ругал ее и не говорил ничего неприятного, за исключением тех случаев, когда наказывал ее за то, что девушка капризничала.

Иногда она нервничала. Но Эвелли не боялась и не смотрела на него такими же глазами, полными страха, как все остальные люди, искренне полагавшие, что он — жестокий и хладнокровный убийца.

Поэтому, когда Эвелли спросила, может ли она прикоснуться к его шрамам, он не стал ей мешать или запрещать сделать это.

«Могу я прикоснуться… здесь?».

Алек не очень любил показывать свои шрамы. Он не хотел, чтобы эти уродливые отметины вызывали интерес к нему, как и множество слухов, которыми он был окружен. Для него они были просто отметками на теле, символами борьбы за выживание, но люди думали о них так, как будто это были военные медали за проявленную в боях с врагом жестокость или свидетельства многочисленных убийств. Они либо боялись его, либо интересовались им, либо и то, и другое вместе.

Конечно, были и те, кто хвалил его.

У него не было ни малейшего желания хвастаться…

«Могу я прикоснуться… здесь?».