── 11 сентября. От лица Кондо (отца) ──

Даже когда наступил новый день, сон ко мне так и не шёл. Я заметил сообщение от секретаря: он требовал немедленно открыть новости в интернете.

Там, на всеобщее обозрение, выложили запись моего вчерашнего поведения. Вычислить мою личность — дело времени.

А с шантажом Ай Итидзё я был связан по рукам и ногам. Сделай я её своим врагом — и за мной начнёт следить противник куда страшнее прессы.

Куда ни кинь — всюду клин. От судьбы, имя которой «крах», мне не уйти.

— Не-е-ет... нет... не может быть... а-а-а!

Мой вопль эхом разнёсся по просторному дому. Скоро придётся распрощаться и с ним. Жестокая реальность оскалила на меня пасть.

Зазвонил телефон.

— Это номер господина Кондо? Простите за поздний звонок. Я Нанами из газеты «Никкё Симбун»...

Как они раздобыли этот номер? Мной овладел ужас, и я бросил трубку. Тут же позвонили снова, уже с другого номера.

— Мне... конец.

Я выключил мобильный. Но следом зазвонил городской. Я выдернул шнур из розетки. Лишь бы сбежать от этой жестокой реальности.

Бегство. Я понимал, что все мои действия сводятся лишь к этому.

— Прекратите, прошу. Не-е-ет... нет... не надо... а-а-а!

Бессонная ночь продолжалась.

※

Наступило утро. Я так и не сомкнул глаз, дожидаясь рассвета. Сделать уже ничего нельзя. Осталось лишь отчаяние.

С восходом солнца наверняка нагрянут репортёры. Я понимал, что надо срочно бежать, но от всепоглощающей безнадёжности не мог даже пошевелиться.

Пришло письмо от адвоката.

«Послушайте, господин Кондо. Ни слова лишнего, хорошо? Если спросят что-то — отделайтесь фразой, что не можете отвечать, пока идёт следствие».

От этого сообщения страх лишь усилился. Я отчётливо осознал, что стал врагом общества. Как же меня всё это тошнило. Выход один — бежать отсюда. Один неверный шаг — арест и тюрьма. А если компания потеряет контракт с городом... от одной мысли об этом меня трясло.

Если это случится, я потеряю всё. Репутацию, работу, деньги, семью — абсолютно всё...

Когда страх достиг пика, я кое-как заставил себя встать с постели. Нужно двигаться. Я вышел, чтобы открыть гараж. Пока придётся скрыться в отеле и залечь на дно.

Я наконец решился. Но снаружи уже дежурили несколько журналистов.

Кровь застыла в жилах.

— Член совета Кондо! Уделите нам минуту! Это ваш голос на записи?

— Как вы собираетесь отвечать за содеянное?

— Правда ли, что вашего сына задержала полиция?

Я попытался проскочить мимо, но меня тут же окружили.

— Пожалуйста, не убегайте! Вы обязаны объясниться перед избирателями!

— Если вы сбежите, можем ли мы расценивать это как признание вины?

— При наличии такой аудиозаписи оправдания в духе «это секретарь сам всё сделал» не пройдут!

От страха язык едва ворочался. Я с трудом выдавил слова:

— Дело моего сына сейчас расследуется, и адвокат запретил мне что-либо говорить. Приношу извинения за беспокойство.

Но, разумеется, такие слова не могли заставить их отступить. Напор лишь усилился.

— Тогда что вы скажете насчёт подозрений в угрозах?

— Член городского совета угрожает гражданину — это ведь неслыханно, не так ли?

— Что насчёт отставки и прочего?..

Разум запаниковал, и с губ сорвалась какая-то несуразность:

— Что касается тех высказываний, я рассуждал лишь гипотетически... Глубоко сожалею, что ввёл собеседника в заблуждение. Однако я стал членом совета, заслужив доверие граждан. Я хотел бы оправдать эту ответственность, исполняя свои служебные обязанности...

Договаривая это, я уже знал, что совершил ошибку. Я тут же понял, что лишь подлил масла в огонь.

— То есть вы отрицаете, что уйдёте в отставку?

— Называть это гипотетическими рассуждениями — абсурд, вам не кажется?

— Думаете, граждане примут такое объяснение?

Сделать больше ничего было нельзя. Я сорвался с места и побежал прочь.

— Пожалуйста, не убегайте!

Раздражение выплеснулось наружу, и я, не подумав, рявкнул:

— Заткнитесь!

Словно испугавшись, пресса на мгновение затихла.

Я выгнал свою любимую машину из гаража и умчался прочь, не разбирая дороги.

Что же со мной будет?

Припарковавшись на обочине, я проверил телефон — пришло сообщение. Из местного отделения партии, в которой я состоял. «Немедленно приезжай».

Формулировки были вежливыми, но текст сочился гневом.

Дрожа от страха перед крахом, я дал по газам. Как всё это замять? Неужели нет способа избежать гибели? Я представлял собой жалкое зрелище — рыдающий беглец.

※

— Ну и кадры мы отхватили! Как ни крути, а он — мелкий, продажный чинуша.

— Точно! Утренние новости будут гудеть только об этом.

— Мы даже сценарий с оправданиями не писали, а он выдал ровно ту реакцию, которую мы ждали.

— Отлично, теперь раструбим об этом везде и вытащим его на публичную пресс-конференцию с извинениями!

Ради такой крупной сенсации, первой за долгое время, все причастные объединились, забыв о конкуренции между каналами. Было ясно: эту лавину уже никто не остановит.

※

Кое-как добравшись до отделения партии, я вошёл внутрь. Едва я переступил порог, меня проводили в кабинет главы отделения, словно задержанного.

Персонал смотрел напряжённо. Тяжёлая атмосфера давила на плечи. Они буравили меня холодными взглядами, будто перед ними преступник. Это вселяло чувство надвигающейся трагедии.

Глава нашего отделения был членом парламента. Человек настолько занятой, что я его почти не видел, специально вызвал меня в такую рань. Это звучало как смертный приговор.

Секретарь открыл дверь, и вошёл глава. Я рефлекторно вскочил и поклонился.

— Искренне прошу прощения за доставленные неприятности.

Я не поднимал головы, цепляясь за призрачную надежду, что, может быть, всё обойдётся.

В комнате повисла тяжёлая тишина.

— Ты хоть понимаешь, что натворил?

Эти слова разбили мои наивные надежды вдребезги.

— Искренне виноват.

Я опустил голову ещё ниже, готовый распластаться на полу. Глава включил телевизор.

Там крутили запись, где мой голос вопил в ярости. Оскорбления, которыми я осыпал директора и семью Аоно, повторялись снова и снова. Вдобавок показали кадры моей утренней стычки с прессой.

Титры на экране гласили: «Скандально известный депутат-шантажист отказывается уходить в отставку», «Депутат-хам затыкает рот репортёру», «Всенародное осуждение: в мэрию потоком идут жалобы».

— Похоже, рекомендовать тебя в мэры было моей ошибкой. В этом году у нас ещё и общенациональные местные выборы. Нам трудно тебя защищать, сам понимаешь. К тому же протесты поступили от бывшего мэра Минами и члена префектурального собрания Ямады. Что ты собираешься с этим делать? Это одни из самых влиятельных людей в округе. С нашей стороны враждовать с ними — самоубийство.

Он продолжал тыкать меня лицом в жестокую реальность. Я не мог унять дрожь.

На мэрскую гонку я собрал кучу денег. Я уже потратился на подготовку. Всё пойдёт прахом. Для человека, который вот-вот потеряет даже нынешнее место, отчаяние стало бездонным.

— Я правда...

Я попытался выдавить ещё одно извинение, но меня оборвали.

— Ситуация уже вышла за рамки того, где достаточно извиниться передо мной. Центральный аппарат тоже недоволен. Господин Минами и член собрания Ямада потребовали, чтобы мы выполнили свой долг и объяснились официально. На данном этапе ожидается твоё исключение за недостойное поведение. Пока этого не случилось, проведи пресс-конференцию, искренне покайся и признай вину. Так и наши раны будут не такими глубокими.

Услышав эти безжалостные слова, я широко распахнул глаза и бросился к нему. Но слова той девчонки не шли из головы. Реакция и центрального руководства, и отделения была слишком быстрой. Неужели это значит?.. Меня сливают.

Мой крах не останавливался.

— Но даже так, это же...

Глава скривился от раздражения и оттолкнул меня. Его тон стал ещё жестче:

— Думаешь, у тебя есть выбор? Это милосердие. Если откажешься — не забывай, мы тоже станем твоими врагами.

Под этим давлением я не сдержался и издал жалкий писк:

— Хи-и...

Даже если бы я смог убедить главу отделения, мне не заставить замолчать отца той девчонки, который стоит выше.

— Понял? Зал для пресс-конференции уже забронирован. Будь в отеле, указанном в этой записке, за час до начала. Дальше наш секретарь всё устроит.

Полная капитуляция. Теперь меня поставят на конвейер и просто повезут навстречу гибели. Моей компании тоже конец. Я потеряю всё.

Ещё вчера я шёл по гладкой, многообещающей дороге карьеры как следующий кандидат в мэры. Но за один день лишился всего. Теперь меня ждал позор на всю страну; я стану посмешищем в интернете и смогу лишь наблюдать, как у меня медленно отбирают всё, что есть.

Богатство, слава, счастье — всё исчезнет. Мне оставалось всего несколько часов. Я должен был стать избранным... но в итоге меня заставили осознать: перед людьми, чья власть превосходит мою, я беспомощен, как младенец.

Нет, нет. Никто не протянул мне руку, пока я бился в истерике. Никто не помог. Никто не спас.

— Эй, приглядите за ним, чтобы не сбежал. Не хватало нам ещё большего позора.

Со мной уже обращались как с преступником. Я чувствовал, как медленно поднимаюсь по ступеням на эшафот.

Гибель нависла надо мной, а я ничего не мог сделать. Запертый в кабинете главы, я мог лишь ждать своей социальной казни.

Мне даже сбежать не позволили. Полное бессилие. Я — слабак, чья жизнь и смерть всецело в чужих руках. Я понял: тот слабак, на которого я всё это время смотрел свысока — это я сам.

Я был всего лишь лисой, прикрывавшейся могуществом тигра. Как личность я не имел почти никакой силы. Социальная смерть стояла прямо перед глазами, заставляя меня это признать.

Бессилие, нетерпение, отчаяние. Рассудок был на грани.

В голове всё так смешалось, будто это происходило не со мной. Со мной что-то не так. Я не мог перестать смеяться. Сотрудник приоткрыл дверь на мгновение и тут же захлопнул.

— Мне конец. Хочешь смеяться — смейся. Я всё потеряю. Нет, нет, нет.

Ощущая страх от того, что перестаю быть собой, я чувствовал, как рушится моё сердце — и всё, что я строил до сих пор.

— Теперь я всё выложу. Все секреты, всё, что знаю!

От крика перехватило дыхание, и я рухнул на диван. В глазах рябило, а время безжалостно шло вперёд. До казни оставалось меньше часа.

※

── От лица главы отделения ──

Кондо рыдал и бился в истерике. Глядя на его состояние, я всерьёз засомневался, способен ли он вообще выдержать пресс-конференцию. И тут зазвонил телефон.

Увидев имя на экране, я весь напрягся.

Ответил немедленно.

— Г-генеральный секретарь?.. Чем обязан такой чести?

Звонил один из главных людей в центральном аппарате. Человек номер два в правящей партии.

— Я по поводу депутата Кондо. Премьер-министр и спонсоры обеспокоены. Это стало главной новостью, как-никак. К счастью, в репортажах его пока не сильно связывают с партией — это единственное, что нас спасает. Однако, если шум продолжится... это может оставить шрамы и на нашей репутации. Покончите с этим немедленно, под вашу ответственность.

Голос звучал интеллигентно, но холодно и безжалостно. Я чуть не расплакался.

— Мы сделаем всё в точности, как вы сказали. Зал для пресс-конференции забронирован. Подготовка завершена. Но его психическое состояние крайне... Такими темпами мы не знаем, что он может ляпнуть. Всё ли будет в порядке?

Но Генеральный секретарь даже не сменил тона и холодно отрезал:

— Неважно. В конечном счёте, это просто один депутат, который возомнил, что у него есть власть, и потерял берега. Честно говоря, нам даже на руку, если он разрыдается посреди выступления и станет посмешищем в интернете. Тогда многие поймут, что у него изначально не было качеств народного избранника. Меня такой расклад вполне устраивает. Даже если он сгоряча что-то и выболтает, уровень информации, которым владеет этот человек, в лучшем случае ограничен. Он ничего не сможет сделать. Мы уже договорились с полицией. Как только конференция закончится — прежде чем он натворит ещё глупостей, — исключите его из партии, пусть его арестуют за шантаж и отправят в камеру. Если сработаем максимально быстро, общественность должна понять нашу позицию. Я слышал, в сети говорят, будто депутата Кондо не арестуют, потому что он из «привилегированной элиты». Именно поэтому мы должны сделать ставку на скорость и эффектность нашей реакции.

— Хи-и...

Всё было слишком уж эффективно. По спине пробежал холодок.

— Обычно политиков, влипших в скандал, кладут в больницу, но с человеком такого калибра надежнее отдать его полиции. И ещё, глава отделения. Вы выбрали ужасного кандидата. В зависимости от того, как всё пройдёт, вам, возможно, тоже придётся взять ответственность на себя. В таком случае, уж не обессудьте.

Это была негласная угроза: провалишься — следующего раза не будет. Руки затряслись.

Разговор закончился, но я ещё долго не мог расслабить одеревенелую спину.

Будущее Кондо было беспросветным.

Мысль о том, что конец близок для этого безумца, визжащего в соседней комнате, вызывала у меня жалкое чувство. Но права на ошибку не было. Клоун должен сплясать потешно, иначе завтрашний день не наступит и для меня.

※

── От лица Кондо (отца) ──

Наконец время пришло. Зал отеля, арендованный для пресс-конференции. Там затаились от десятков до сотен представителей прессы.

Дрожа всем телом, я вышел на сцену, и от вспышек камер зарябило в глазах. Я отпрянул: столько объективов на меня ещё никогда не направляли. Глаза репортёров налились кровью — они жаждали вытянуть что-то интересное из меня, человека, о котором все говорили. Они казались чудовищами, хищниками, нашедшими добычу, и, чувствуя нависший смертный приговор, я не мог унять дрожь.

Вот так и кончится моя жизнь. Почему всё так обернулось? Пытаясь выслужиться перед шишками из центрального руководства, я замарал руки во всевозможных грязных делишках. В результате я добрался до самого порога мэрского кресла. Если бы всё шло своим чередом, в будущем я мог бы получить даже больше.

Сегодня я буду уничтожен.

— Благодарю всех, что собрались, несмотря на плотный график. Итак, мы начинаем пресс-конференцию с объяснениями касательно проступка члена городского совета Кондо.

Глава отделения, выступавший модератором, уже начал казнь. Казалось, его ни капли не волнует, готов ли я морально.

— Что касается инцидента с моим сыном и мной... я искренне прошу прощения за то, что заставил вас волноваться.

Когда я поклонился, вспышки лишь участились.

Из зала доносилось откровенное бормотание: «Да не волнуемся мы», «Давай правду говори». Моё сердце уже разбилось. Хотелось бежать отсюда как можно быстрее.

— Депутат! Это правда, что ради сокрытия нападения, совершённого вашим сыном, вы угрожали школе и семье жертвы?

— Как вы собираетесь отвечать перед гражданами, которые за вас голосовали?

— Вы осознаёте, что совершили явное уголовное преступление?

Вопросы сыпались пулемётной очередью. Это уже было откровенное глумление.

— Касательно этого... поскольку сейчас идёт расследование, я хотел бы воздержаться от подробностей...

Я говорил по заготовленному сценарию «вопрос-ответ», но это лишь подлило масла в огонь. Не успел я договорить, как в меня полетели гневные выкрики.

— Эта отмазка не прокатит!

— Хватит держать граждан за дураков.

— Думаете, с такой записью вы сможете выкрутиться?

— А что значило это ваше утреннее «заткнитесь»?

Шатаясь под шквалом оскорблений, я чувствовал, как по спине течёт пот. Эти люди — те самые, кто ещё вчера только и делал, что кланялся и лебезил передо мной.

— Когда придёт время, я обязательно расскажу об этом.

Эти слова лишь раздули пламя.

Репортёры повскакивали с мест и двинулись вперёд, словно готовясь наброситься на меня.

Глава отделения, выполняя роль модератора, рявкнул: «Все, прошу успокоиться! Кондо-кун, ты обязан объясниться. Отвечай нормально». Я ведь говорил строго по сценарию, который вы сами и написали! Чёрт, чёрт, чёрт. Ладно — гори оно всё синим пламенем. Я расскажу им всё.

— По этому вопросу... я действовал только ради будущего моего сына, и... я вообще не участвовал ни в каком прямом насилии. Сын сам это сделал.

В этот миг вспышки камер достигли пика.

— Значит, не секретарь — сын сам всё сделал, да?

— Это, по сути, признание.

— Ну и жесть.

Слышались даже смешки.

— Что касается подозрений в угрозах, я просто был потрясён арестом сына и не хотел выражаться так жёстко. Я запаниковал, оговорился. Вот и всё...

От напряжения и тревоги слёзы полились сами собой. Я не мог перестать рыдать.

— Назвать эту запись «оговоркой»...

— У него взгляд какой-то безумный, нет?

— Он заплакал.

Голос перестал меня слушаться.

— Я так старался до сих по-о-ор... И всё же, всё же... да и вы, глава, тоже хороши! Вечно полагаетесь на меня, когда дело касается д-е-е-нег. А в такой момент сразу меня бросаете! Вы хоть представляете, сколько я вас поддерживал, пока вы не заняли нынешнюю должно-о-ость?

Я выболтал то, чего говорить не следовало никогда. Загнанный в угол, я решил признаться во всём. Отлично. Пусть так. Я сделал это. Если я пойду на дно, глава отделения пойдёт со мной.

— Ты что несёшь, идиот?! Какая бы это ни была ложь, такое нельзя говорить!

Вид паникующего главы немного унял мою обиду. Но это была информация, которую мне самому нельзя было раскрывать ради собственной же безопасности — однако, потеряв способность мыслить здраво, я этого не осознавал.

Репортёры ни за что не упустили бы такую лакомую добычу.

— Вы имеете в виду чёрную кассу?!

— Депутат, вы признаёте, что давали взятки?

— Это было официально проведено через бухгалтерию?

Репортёры, сверхчувствительные к запаху сенсаций, распалялись всё больше.

Начался полный хаос.

Глава отделения отчаянно протестовал: «Нет, это недоразумение. Депутат Кондо говорит это от отчаяния, прошу, успокойтесь!» Это не было ложью. В обмен на поддержку моего выдвижения в мэры я передавал главе неучтённые средства. Если это вскроется, скандал будет грандиозным.

Но этот хаос усмирил один человек.

В шумном зале раздались гулкие шаги. В тот же миг все обернулись на звук. Одинокий мужчина средних лет с прямой спиной медленно поднялся на сцену. Я сразу понял, кто это. Здесь не должно было быть никого, кто бы его не знал.

— Почему он здесь?..

— Это он, собственной персоной.

— Почему здесь номер два правящей партии?

Человек, поднявшийся на подиум, неспешно сел рядом со мной.

— Я отвечу на ваши вопросы вместо них двоих.

С мягкой улыбкой он уверенно сделал заявление.

Слова вырвались у меня прежде, чем я успел себя остановить.

— Генеральный секретарь Угаки...

Крупная фигура, второй человек в правящей партии, держащий в руках кадровые и бюджетные вопросы. Монстр, взобравшийся на эту вершину в самом молодом возрасте в истории — сорок пять лет, — которого также называли «теневым премьером» за его финансовую мощь и политическое влияние.

Этот могущественный человек прошептал так тихо, что никто другой не мог услышать:

— Кондо-кун. Ты ведь готов к последствиям?

Генеральный секретарь улыбался так же приятно, как и всегда, но его глаза не улыбались. Острый взгляд, полный гнева. Хочешь не хочешь, а пришлось понять: я наступил тигру на хвост.

— А?..

— Слушай внимательно. В политической борьбе нельзя разбрасываться словами вроде «угроза». Если нет решимости раздавить противника, не лезь в это дело так легкомысленно.

Эти слова были объявлением войны, нацеленным на меня — пугающее, яростное предупреждение, сказанное так, чтобы в этом зале его слышал только я.

И истинная, привилегированная элита избавилась от меня без тени жалости, словно я был муравьём под ногой слона, пока он поправлял ручку в кармане пиджака.

— Итак, я хотел бы принести всем присутствующим свои глубочайшие извинения касательно дела депутата Кондо. Мне искренне жаль.

Генеральный секретарь просто наклонил голову. Зал взорвался шумом от извинений столь влиятельной фигуры. Он вообще не должен был иметь отношения к этому делу. Почему он извиняется? Так подумало большинство людей, включая меня.

— Касательно этого проступка... с нашей стороны, ради соблюдения этики и партийной дисциплины, мы провели тщательное расследование. Он член городского совета... и ради доверия избирателей обязан объясниться. Это расследование было проведено как мера самоочищения. И поскольку всплыл один факт, я хотел бы воспользоваться этой возможностью, чтобы его разъяснить.

Липкий пот тёк у меня со лба.

— Во-первых, мы узнали две вещи. Похоже, угрозы со стороны депутата Кондо осуществлялись систематически с целью сокрытия проступков его сына. Что касается деталей, мы уже передали доказательства полиции, так что нам остаётся лишь ждать решения суда.

Что этот человек несёт? Когда он успел провести расследование? Это правда, что из-за дела сына я не раз прибегал к действиям, по сути являвшимся угрозами. Но я же всё проворачивал тайно. Доказательства? Кто-то меня предал? Кто-то из моей компании? Проклятье — что происходит?

— А что касается финансовых вопросов, в которых депутат Кондо только что сам сознался... когда партия проверила его бухгалтерские документы и отчёты о политических фондах, мы обнаружили многочисленные следы фальсификаций и сокрытия данных. Сейчас мы раздадим вам доказательства. Депутат Кондо, прошу вас тоже ознакомиться.

Я почувствовал, как моё лицо стало мертвенно-бледным. Кровь отхлынула от головы.

Подкуп голосов и взятки влиятельным фигурам вроде главы отделения. Ради этого я подделывал документы и аккумулировал излишки средств, чтобы использовать их свободно. И с помощью этих взяток я должен был укрепить своё положение в горсовете и наконец проложить путь к выборам мэра.

Всё раскрыто полностью. Он решил меня слить.

— Есть оправдания, Кондо-кун? Твоё исключение уже решено. Мы также подали заявление в полицию. Вы с главой отделения станете жертвами. Мы более или менее выяснили, куда в центральной организации текли твои взятки. Если мы быстро заставим тебя принять удар, ущерб будет меньше. Это, в конце концов, твой проступок, и нет опасений, что раны распространятся дальше. К тому же я смогу выслужиться перед фракцией, к которой ты близок. Сплошная выгода, не так ли?

Он пробормотал это шёпотом, который слышал абсолютно только я. Это был шах и мат. Я больше ничего не мог сделать.

Я мог думать лишь о том — словно это чужая проблема, — что он обращается с людьми как с игрушками.

— Нет... Я же посвятил этому жизнь... Я так отчаянно работал ради всех... став мэром, я собирался пойти в большую политику... Это ложь, это ложь, ложь! Это слишком! А-а-а! Жизнь кончена-а-а!

Эмоции превратились в кашу, и я разразился бессвязным, сбивчивым воем.

Пресса тут же нацелила на меня камеры, жаждая сообщить об этом потешном зрелище.

Продолжая выть, я спустился со сцены и побежал к выходу. Оглянувшись, я увидел Генерального секретаря с кривой усмешкой, глумящегося надо мной. Репортёры попытались меня окружить, но я стряхнул их и распахнул дверь выхода. Однако там ждали несколько полицейских в форме.

— Вы господин Кондо, верно? У нас есть к вам вопросы в участке, пройдёмте с нами.

Мои руки схватили крепкие офицеры, которых, вероятно, подослал Генеральный секретарь, и заговорили о бумагах вроде ордера на арест. Но ничего из этого до меня не доходило.

— С какого чёрта меня арестовывают?! Я президент компании, депутат горсовета — я важная птица!

Никто не отреагировал на этот пустой блеф. Меня, полуослепшего от слёз, поволокли прочь из отеля.

※

── От лица Миюки ──

Больше скрывать было нельзя. Я приняла решение и направилась в мамину палату.

Чтобы объяснить всё.

Отец Сэмпая насильно перевёл маму в отдельную палату. Кажется, он оставил и деньги, но мама тут же их вернула. Она не собиралась принимать плату за молчание.

Когда я открыла дверь, мама смотрела утреннее новостное шоу. Там как раз показывали репортаж о члене городского совета Кондо. Она смотрела в экран отсутствующим взглядом.

Похоже, она сразу поняла, что это отец Кондо-сэмпая — того самого, что приходил к нам раньше.

— Что это значит?

Мама уже обо всём догадалась. В новостях говорили, что сын депутата применил насилие к ученику той же школы и был зачинщиком травли.

Всё это было связано. То, как мы спровоцировали нападение на Эйдзи, и то, как высекли искру, из которой разгорелась травля.

Голос матери стал таким холодным и мрачным, какого я никогда прежде не слышала.

— Прости. Эйдзи увидел, как я ему изменяю, и Сэмпай избил Эйдзи. А я не только сделала вид, что ничего не видела, но и свалила вину на Эйдзи, чтобы защитить себя, и поддержала травлю. Это всё моя вина. Я довела Эйдзи до грани самоубийства.

Услышав это признание, мама побелела как полотно, горестно опустила глаза и задрожала. От одного её вида моё сердце словно сдавило тисками вины и раскаяния.

Моя всегда добрая, любимая мама нетвёрдой походкой поднялась, подошла ко мне и без лишних слов влепила мне звонкую пощёчину. А потом ударила ещё раз. На мгновение я не поняла, что произошло, но тут же подумала, что это совершенно естественно.

Ведь это всё моя вина.

— Зачем ты натворила то, чего уже не исправить?! Ты не просто предала Эйдзи — ты нанесла раны, которые никогда не исчезнут... Сколько ни извиняйся, этого не искупить. Зачем... с таким добрым мальчиком, твоим другом детства... почему ты отплатила за добро предательством?..

Ее дрожащий голос сотрясал самую мою душу.

Я не могла плакать. Ведь преступница здесь — я. Я не имела права на слёзы.

В памяти вспыхнуло множество драгоценных воспоминаний о времени, проведённом с Эйдзи. Как мы втроём ходили в парк развлечений. Как весело обедали вместе. Как он утешал меня, когда я плакала. Всё, абсолютно всё это — я замарала грязью.

— Прости. Кажется, я совершила непростительный поступок. Мне сказали, что школа тоже примет меры. Я сделала то, чего не загладить. Даже если на это уйдет вся жизнь, я буду извиняться и искупать вину перед Эйдзи.

Мама, всю жизнь растившая меня одна, дрожала в слезах, и на лице её читалось лишь отчаяние.

— Не разбрасывайся словами! Всё не так просто... это же...

Она выдавливала из себя слова, пытаясь выполнить свой родительский долг. Я искренне считала себя последней дрянью.

— Я не смогу смотреть в глаза ни Эйдзи, ни госпоже Аоно. Я не знаю, как загладить вину. Не знаю. Тебе придётся жить всю жизнь с этим грузом. Как ты не понимала, что это значит?

— ...

Слов больше не находилось. Мама, шатаясь, попыталась выйти из палаты.

— Мама, постой! Врач сказал, тебе тоже нужен покой...

Она отмахнулась от моей попытки остановить её и рванулась вперёд.

— Я должна извиниться. Если не пойду я, то кто? Я должна хотя бы нормально попросить прощения. Должна искупить вину, хоть немного...

Я не могла простить себя за то, что заставила свою прикованную к постели мать чувствовать такую ответственность.

Хотя я была одной из участниц, до сих пор я вела себя так, словно это чья-то чужая проблема. Теперь я осознала свой грех в полной мере.

Я — ничтожество, которая изменила и предала доброго Эйдзи.

Я — ничтожество, которая бросалась жестокими словами в Эйдзи, пока его били.

Я — ничтожество, которая распускала грязные слухи, чтобы спасти свою шкуру, и довела Эйдзи до грани суицида.

Зачем я вообще живу? Я больше не могла простить себе того, что совершила столь гнусные поступки. Ненависть к себе поглотила всё.

За дверями палаты собрались медсёстры, пытаясь удержать маму.

Я выбежала из больницы. Я не осознавала настоящего отчаяния. Моё мышление было наивным. Я так сильно ранила маму. Это пугало меня до ужаса.

Я вспомнила Эйдзи. Вспомнила его маму. Они были моими благодетелями... а я забыла об этом и отплатила за добро предательством. Почему я была так глупа? Почему забыла о том, что действительно важно? Я позволила себе увлечься минутной искрой страсти и выбросила всё на помойку.

Если бы тогда, после того как Кондо-сэмпай ударил Эйдзи, я осталась рядом с ним, было бы мне сейчас хоть немного легче?

Нет. Дело не в этом. Если бы я изначально не изменила... если бы не прикрывала это словами «просто развлекаюсь» и не пыталась выбросить самое дорогое, что у меня было, — не думаю, что всё закончилось бы так.

Сказать, что я и представить такого не могла, значило бы солгать. Будущее, где я вечно остаюсь рядом с Эйдзи... Оно должно было быть таким тёплым и нежным.

— Почему я такая идиотка?

Отвращение к себе и чувство вины. И раскаяние за то, что втянула в это Эйдзи и маму. Осознание того, что я морально загнала любимого человека на грань смерти.

Слова мамы заставили меня осознать тяжесть моего греха.

Мне лучше просто умереть. В школе мне больше нет места. Доверие Эйдзи и мамы я тоже потеряла. Все друзья исчезли.

Остались только вина и незыблемое отвращение к себе.

Я зашла домой и переоделась в форму. Затем вышла на улицу. Противно, что даже сейчас во мне работает холодный расчёт. Я снова убедилась, что таким, как я, жить нельзя.

Сама не заметила, как ноги принесли меня к школе. Нет — раз я надела форму, то, наверное, с самого начала собиралась сюда. Я словно была сама не своя. Здесь хранились только весёлые воспоминания. Дорога в школу тоже была ими полна. Память о том, как мы каждый день ходили этой дорогой и смеялись вместе с Эйдзи, теперь стала оружием, ранящим сердце.

Я собиралась покончить с этим.

Я обошла здание и проскользнула через чёрный ход. Шли уроки, поэтому в коридорах было пусто. Мне было запрещено появляться здесь из-за отстранения, но мне уже было плевать.

Хотелось хотя бы закончить всё, глядя на место, полное счастливых воспоминаний. Я хотела всё отбросить. Хотела, чтобы всё закончилось.

Я взглянула на телефон, который со вчерашнего дня не переставал вибрировать от уведомлений. Большинство из них были оскорбительными сообщениями от Рицу и ребят из футбольного клуба. Среди них затесались пропущенные звонки от Мицуя-сэнсэя и Такаянаги-сэнсэя. Ещё даже не было обеденного перерыва. Ах, какие же они хорошие люди. Они пытаются бросить спасательный круг даже такой дряни, как я. Но я предам и их.

Что бы ни случилось, я умею жить только эгоистично. Я слышала от Кондо-сэмпая, что замок на выходе на крышу сломан и ученики могут туда пробраться. Если уж заканчивать всё, это идеальное место.

Если закрыто — я сдамся. Пойду куда-нибудь в другое место.

Я тихо поднялась по лестнице, ведущей на крышу.

Ещё немного. Снаружи должно простираться голубое небо. Даже эта красота казалась мне символом осуждения. Я повернула ручку двери, ведущей на крышу.

— А?

Что-то не так. Замок должен был открыться, но ручка не поворачивалась вообще. Почему?

Я услышала чьи-то шаги на лестнице. Звук медленно приближался. Показался силуэт.

Это была моя знакомая.

Та, у кого всё ещё было всё то, что я упустила, смотрела на меня пристальным взглядом. Словно защищаясь от этого взгляда, с моих губ сорвались резкие слова:

— Почему ты здесь... Ай Итидзё!

Ее лицо было настолько красивым, что я невольно засмотрелась, и на нём застыло такое меланхоличное выражение. Даже я, девушка, почти приняла её за ангела. Я почувствовала ревность. Какая-то часть меня ненавидела её за то, что у неё было всё — включая Эйдзи.

— Амада-сан, это я должна спрашивать. Почему вы здесь? Школа ведь предписала вам оставаться дома, верно? И всё же вы даже надели форму и стоите здесь. Это ненормально.

— Это...

Моё положение было явно хуже, так что слова застряли в горле.

— Это бессмысленно. Я сделала анонимный звонок, и учителя починили замок на двери, ведущей на крышу. Я сделала это, чтобы поставить точку в своих собственных чувствах, но в итоге это пригодилось совсем другим образом.

Почему эта девчонка продолжает лезть мне под кожу? Почему она делает только то, что я ненавижу?

— Почему ты даже покончить со всем этим мне не даешь?

В ответ на мой молящий голос она крепко зажмурилась и глубоко вздохнула. А затем продолжила:

— «Покончить», говорите. Я понимаю, что не имею права вам ничего указывать. Но дальше я вас не пущу.

Этот осуждающий тон зажег во мне искорку гнева.

— Это тебя не касается! Почему ты здесь? Отвечай!

Слова вылетели резче, чем я хотела. Она набрала воздуха и продолжила:

— Сначала я извинюсь. Я попросила кое-кого приглядывать за вами, чтобы вы не натворили глупостей. Я подумала, что вы можете пойти на безрассудство. Мне сообщили, что вы ведёте себя неестественно, поэтому я пришла сюда.

Меня охватил страх, такой сильный, что кровь отхлынула от лица. Почему она остерегалась меня до такой степени? И я начала бояться той власти, которой обладала эта младшеклассница — достаточной, чтобы провернуть такое.

— Почему...

— Спросите своё сердце. И вам абсолютно точно нельзя идти дальше. Остановитесь. Сейчас ещё можно повернуть назад.

Почему, почему, почему.

Такая благословенная, как ты, не может понять, каково это — жить в неполной семье, или как сильно я сейчас страдаю.

Почему ты не даёшь мне умереть? У меня что, даже нет свободы умереть?

— Заткнись. Такой счастливице, как ты, ни за что не понять моих чувств.

Она посмотрела на меня с презрением.

— Может, и так. Но сколько ещё вы собираетесь изображать трагическую героиню?.. Если продолжите в том же духе, так и останетесь ею навсегда.

Эти слова разорвали моё сердце в клочья.

— Не читай мне нотации свысока, когда даже не знаешь, что я чувствую!

— Я не могу этого не делать. Ты хоть понимаешь, что если убьёшь себя здесь, Сэмпаю будет больно? После того как подруга детства, с которой он всегда был вместе, изменила ему и предала его — у тебя действительно есть право эгоистично ранить его ещё сильнее? Как ты могла быть близка с такими добрыми людьми и всё равно не понимать столь простых вещей? Ты же была девушкой Сэмпая, так подумай о нём хотя бы немного. Почему ты считаешь себя вправе ломать его будущее? Как далеко ты должна распространить раны, которые останутся на всю жизнь, прежде чем успокоишься? В конце концов, разве ты не любила Сэмпая на самом деле?

Под этими полными боли словами я почувствовала, как мои убеждения рушатся.

— Это неправда... Я... Я дорожила Эйдзи...

Но ангел, преисполненный сострадания, легко пробился сквозь мою самозащиту и обрушил на меня свою любовь к Эйдзи.

— Тогда почему ты смогла выбрать вариант, который так сильно ранит Сэмпая? В конечном счёте, Амада-сан, ты думаешь только о себе. Вот почему ты можешь так легко совершать поступки, причиняющие боль окружающим. Ты действительно понимаешь, как больно было Сэмпаю и его маме, когда их предала девушка, которую они считали настоящей семьёй? Твоя мать растила тебя всё это время ради того, чтобы ты выкинула нечто подобное? Одна, без мужа. Если бы ты сделала хоть шаг за эту дверь, ты бы уже не смогла остановиться. И в итоге ты бы причинила боль всем. Твоя ложь изменила жизни стольких людей. Ты не можешь просто убежать от этого греха и умереть в одиночку. Хватит уже — перестань так зависеть от других людей!

От звука правды в моей душе воцарился ещё больший хаос. Но я не могла отступить. Не могла. Если я собиралась сбежать отсюда.

— Заткнись, заткнись, заткнись! Не говори что вздумается, когда даже не знаешь, что у меня на душе. Такой, как ты, у которой всё есть, ни за что не понять, что я сейчас чувствую.

Даже после того как я так яростно отвергла её, она возразила мне ещё сильнее.

— А что ты тогда знаешь обо мне? Я отчаянно наводила справки о тебе. Но ты даже не пыталась узнать меня. То же самое было и с ним. Если бы не он, я бы даже не захотела понимать, почему такой эгоистичный человек, как ты, может так небрежно ранить других. Я не понимаю, почему такая эгоистка, как ты, жива, а моей доброй мамы нет. Не смей безответственно называть меня «счастливицей», когда тебе вздумается. Тогда, может, проживёшь мою жизнь вместо меня? Вернёшь мне мою маму... вернёшь мне мою драгоценную семью?

Чем дальше она говорила, тем спокойнее становился её тон. И всё же в этих тихих, мощных словах не было ничего от легкомысленного образа школьного идола. Это были слова человека, отчаянно живущего настоящим. И меня заставили осознать мою собственную поверхностность.

— Это...

Слова застряли в горле. Она схватила меня за плечо. Очень мягко.

— В день, когда я впервые встретила Сэмпая... он собирался спрыгнуть с этой крыши.

Я почувствовала, как моё тело внезапно похолодело. Я что-то упускала. Именно так ощущались её слова.

— ...

Когда я не смогла ничего ответить, она продолжила, словно подталкивая меня к жестокому ответу.

— Именно здесь мы встретились впервые.

Что-то действительно было не так. Мои недавние ядовитые слова вернулись и, словно острый бумеранг, ударили в сердце тупой болью.

— Неужели не догадываешься, почему я там была?

Мне пришлось взглянуть в лицо истинному смыслу её недавних резких слов — и осознать, насколько поверхностными были мои собственные. Я поняла: её речь, наполненная отчаянной силой, была обращена не только ко мне, но и к ней самой. Бередя собственную старую рану, она всё равно шла напролом с яростной решимостью защитить Эйдзи и остальных.

— Я потеряла дорогого человека по своей вине. Этого уже не исправить. И я чуть было не совершила ещё один непоправимый поступок. Вот почему я останавливаю тебя. Этому меня научил Аоно Эйдзи-сэмпай там, на крыше. В конечном счёте тебя спасёт человек по имени Аоно Эйдзи. Я лишь поступаю так же, как он.

Бросив эти слова, словно указывая мне путь, она ушла. Я не могла вымолвить ни звука и просто в бессилии опустилась на пол.

— Неужели такая, как я... правда имеет на это право?

Напоследок я услышала слабый, похожий на молитву голос Ай Итидзё. Мимо неё, направляясь ко мне, уже спешили учителя.