Мустафа с чувством отметил про себя: выучка новых войск «топчу» и впрямь далеко превосходила «леворуких», о янычарах же и говорить не приходилось. [Прим. 1]
Будучи агой янычар, то есть их высшим офицером, он, хоть и относился к «топчу» с величайшей настороженностью — усиление последних неминуемо подрывало положение янычар, — не мог не признать, что в бою эти новые части действуют поистине отменно.
Он невольно обернулся к югу, жалея, что несколько дней назад не раскошелился из собственного кармана, чтобы удержать капитана Реймона и его товарищей: пятый и шестой батальоны новых войск ещё не завершили обучения, и их боеспособность была, очевидно, намного ниже.
Реймон и его люди были инструкторами Королевского тунисского военного училища сухопутных войск, присланными обучать для Селима III новые войска «топчу». Пользуясь двумя с лишним месяцами марша, они ударным темпом подготовили два батальона солдат.
Впрочем, за столь короткий срок, разумеется, нельзя было и мечтать о высоком качестве выучки.
Согласно приказу Генерального штаба, едва османские войска вступили в пределы Тырново, Реймон и его люди возвратились в Тунис.
Да, не вмешиваться в войну между Османской империей и Австрией было неизменной стратегией Жозефа.
И сколько бы золотых монет ни выкладывал Мустафа, удержать французских инструкторов было решительно невозможно.
Пока Мустафа с подчинёнными ему «чурами» — командирами корпусов — обсуждал, где именно дать австрийцам решающее сражение по достижении Бухареста, несколько всадников-секбанов, проведённые адъютантами, поспешно явились к нему и, салютуя, доложили:
— Паша, Болгарский корпус обнаружил неприятеля, появляющегося с запада.
Мустафа небрежно отмахнулся:
— Это наверняка австрийские разведывательные кавалеристы. Пусть Михайлов их отгонит, нечего задерживать марш.
— Слушаем, досточтимый паша!
Однако не прошло и двадцати минут после отбытия всадника, как к нему во весь опор примчались двое болгарских офицеров.
Мустафа нахмурился и уже хотел сказать: «Стоит ли докладывать повторно о таких пустяках», — но тут услышал, как прибывшие в панике закричали:
— Паша, мы подверглись нападению!
Мустафа вздрогнул и, торопливо расспросив их в подробностях, узнал, что пять или шесть тысяч австрийцев атаковали внешнее охранение Болгарского корпуса и менее чем за полчаса обратили в бегство свыше десяти тысяч болгар.
Хотя его поразило, отчего австрийцы вдруг объявились в Тырново, он всё же быстро овладел собой. В конце концов, этих болгар как раз и поставили на внешнюю сторону в качестве «сторожевых птах».
Вот только разбежались они чересчур уж скоро…
Мустафа немедленно приказал всей армии остановить движение, двинул пятнадцать тысяч янычар в подкрепление левому флангу, а во все стороны разослал множество секбанов для разведки.
Около двух часов пополудни, когда чура янычар на западном участке прислал доложить, что австрийцы отбиты, Мустафа вне себя от радости тотчас же бросил вдогонку за врагом шесть батальонов новых войск «топчу».
А чтобы в построении не возникло сумятицы, он приказал и центральной колонне одновременно подаваться к западу.
Но едва его главные силы в центре преодолели и пяти километров, как с севера внезапно обрушился ураганный орудийный грохот.
Пушки били на удивление точно: после трёх или четырёх залпов уже более сотни османских солдат были растерзаны ядрами.
Было ясно, что орудия расставлены заблаговременно и траектории тщательно рассчитаны загодя.
Два янычарских корпуса, ближайших к батареям, всё ещё пребывали в походном строю, и, настигнутые внезапным ударом, мигом рассыпались, хлынув беспорядочной толпой в сторону Мустафы.
Мустафа без малейших колебаний приказал открыть по беглецам ружейный огонь, но прямо вслед за этими солдатами надвигались две развёрнутые линии австрийской пехоты.
Бегущие заслоняли собой большую часть пуль, а османские пушки из-за медлительности перемещения всё ещё находились в километре к востоку.
Мустафа беспомощно глядел, как австрийцы стремительно приближаются к его главным силам, затем дают залп — и янычары ломаются. Австрийцы подаются вперёд — османы продолжают ломаться…
Эти самые австрийские солдаты, которых прежде Наполеон гонял, словно овечье стадо, сейчас, столкнувшись с османами, будто вновь обрели нутро лютых волков и безжалостно косили османские жизни кремнёвыми ружьями.
Мустафа до муки раскаивался: если бы он только что не отослал новые войска «топчу», они, верно, сумели бы сдержать австрийский натиск и выиграть ему время для устройства обороны.
Стиснув зубы, он гаркнул стоявшему подле офицеру:
— Пусть Халиль ударит во вражеский левый фланг! Скажи ему: даже ценой жизни он должен задержать неприятеля!
Халиль предводительствовал «леворукими» — числом в тысячу триста человек, присланных прямо из Топкапы в Валахию.
У этих солдат у каждого имелись кое-какие связи при дворе. Если бы не крайняя нужда, Мустафа ни за что не пожелал бы бросать их в бой.
Двадцать минут спустя толпа рослых османских солдат в синих долгополых кафтанах и золотисто-жёлтых конических шапках с воинственными криками устремилась на левый фланг австрийцев.
Это и были султанские гвардейцы-«леворукие».
Первая шеренга бойцов держала овальные щиты и кривые сабли, две задние были вооружены кремнёвыми ружьями; под команду офицеров, через каждые десять шагов они останавливались, давали залп и вновь двигались вперёд.
Впрочем, щиты могли служить разве что душевному успокоению: с семидесяти шагов кремнёвая пуля прошивала их без труда.
В глубине австрийского построения эрцгерцог Карл, разглядев в подзорную трубу этих османских «остроконечников», бросавшихся в бой подобно смертникам, не удержался от холодной усмешки и покачал головой.
Против таких атак в средневековом духе ему даже лень было отдавать офицерам какие-то особые распоряжения.
Он бросил взгляд на карманные часы и обернулся к вестовому:
— Миллер, пусть полковник Ханмайер начинает атаку.
— Да, кстати, Эденбургский гренадерский батальон можно отвести и бросить в поддержку кавалерии. Вражеский фронт слишком слаб, гренадеры там и не понадобятся.
— Слушаюсь, господин фельдмаршал!
Тотчас же пятнадцать эскадронов австрийских гусар, с самого начала укрытые за холмами к западу, цепочкой вышли из-за возвышенности и врезались в самое уязвимое место османского правого фланга — туда, где части были прежде стянуты Мустафой на подмогу бежавшим болгарам.
Да, наступление на западе послужило для Карла Людвига лишь отвлекающим манёвром. Его кавалерийские части прибыли сюда ещё вчера днём и только и ждали этого мгновения.
Из четырёх корпусов на левом краю османского центра два всё ещё применяли луки — не получи они от Жозефа двадцать пять тысяч кремнёвых ружей, большинство их вообще щеголяло бы с копьями да луками.
Под натиском австрийской конницы один корпус, вооружённый луками и пиками, первым обратился в бегство, и в линии обороны вмиг разверзлась громадная брешь.
Ханмайер повёл кавалерию по дуге, выравнивая строй, и уже изготовился ринуться в пролом, как вдруг заметил, что солдаты вокруг него все как один уставились куда-то назад.
Он удивлённо обернулся и увидел: на луговине позади показались войска в белых мундирах. Построившись безупречными пехотными линиями, они быстро надвигались прямо на его части.
[Прим. 1] Так называемые «леворукие» — это «Solak», личная охрана султана, самое элитное подразделение традиционного османского войска. Все солдаты этого корпуса неизменно держали щит в правой руке, чтобы удобнее было заслонять султана, а оружие брали в левую — отчего и получили прозвание «леворуких».
(Конец главы)