— Клянусь жизнью: покуда Франция не пала, она до последнего истощит все силы, чтобы сохранить Польшу!

Французский принц произнёс всего две фразы, но его юное, чуть ломкое и притом до дна искреннее выражение тронуло польского короля до глубины души.

Станислав Август сделал два шага вперёд и с величайшей серьёзностью склонился перед юношей:

— Ни я, ни Юзеф никогда не сомневались, что Франция — самый верный друг Польши, и мы оба всей душой разделяем замысел его высочества наследного принца.

Регент князь Понятовский подхватил:

— Но убедить сенаторов почти невозможно. Сами знаете: заставить их склонить голову перед русскими, прусскими и австрийскими захватчиками — для них мучительнее, чем жечь собственную душу.

Польша была теперь конституционной державой, и король не мог принимать важнейших решений в обход сейма.

Шарль, следуя наставлениям брата, спросил:

— Ваше величество, ваше высочество регент, готовы ли вы ради Польши пожертвовать всем?

Дядя и племянник Понятовские обменялись взглядами и разом ответили:

— Разумеется.

— Я готов на всё ради Польши.

Шарль вынул собственноручное письмо Жозефа и передал его Станиславу Августу:

— Вот совет моего брата вашему величеству.

Тот прочитал письмо и с омрачённым лицом молча кивнул, после чего протянул лист племяннику.

Регент Понятовский пробежал глазами по строчкам и нахмурился:

— Я охотно испробую, но армия, боюсь, откажется исполнять приказ об отступлении.

Шарль немедля извлёк другое письмо:

— А это брат посылает маршалу Костюшко.

.....

Три дня спустя в польском Великом сейме разразилось «землетрясение».

Причиной послужило то, что заслуженный депутат Коллонтай внёс на рассмотрение сейма проект освобождения всех крепостных в Польше, за исключением Мазовии и Подляшья. Причём проект был на редкость решительным: крестьяне почти не платили выкупных денег и получали бо́льшую часть земли, которую прежде обрабатывали на помещика.

Поскольку регент Понятовский выказал поддержку этому проекту, либералы и патриоты в сейме мгновенно воспламенились и принялись проталкивать закон.

Одновременно представители консервативного дворянства — Гетманская партия — яростно воспротивились.

В среду на заседании сейма депутаты обеих сторон едва не сошлись врукопашную.

Затем либералы и консерваторы ринулись выступать по всей Варшаве. Первые даже собрали многотысячное шествие и осадили здание сейма петициями.

После полумесяца с лишним такой грызни регент продавил-таки «Закон об освобождении крепостных», и он был с грехом пополам принят.

Повсюду, кроме коренных польских земель вроде Варшавы и Дрохичина, началась запись крепостных в реестры; по плану раздел земли предполагалось завершить за полгода.

Тут уж взорвались консерваторы: сперва устроили собственные манифестации, а затем возбудили против Коллонтая процедуру импичмента.

Великий сейм из-за всего этого почти утратил работоспособность.

Ещё через неделю регент Понятовский, сославшись на то, что «чрезвычайная сумятица в сейме мешает военным приготовлениям», объявил о его роспуске и назначил новые выборы через три месяца.

Роспуск сейма был прерогативой польского короля, и регент лишь осуществлял её от его имени.

Пока либералы и консерваторы ещё поливали друг друга обвинениями в «разрушении федеративного строя», регент Понятовский без лишнего шума возвёл Доминика Радзивилла и Генрика Ходкевича в ранг старших советников министерства иностранных дел.

Первый был прорусски настроенным аристократом из Киева, второй — депутатом прусского происхождения.

В то же самое время отборный Третий королевский полк, прикрывавший Варшаву, был переброшен в северный город Визну — то есть в глубокий, глубже самой столицы, тыл. А оборону Варшавы вверили Седьмой королевской гвардейской бригаде, переформированной из бывшего полка регента.

В середине апреля 1798 года к польским границам стали стягиваться крупные силы прусских и австрийских войск.

Над Польшей сгустились грозовые тучи, и каждому было ясно: война идёт опять.

Однако военные приготовления внутри страны выглядели донельзя хаотично.

Под Минском стояло меньше тринадцати тысяч защитников, а главные силы Литовского корпуса из-за того, что сейм урезал ассигнования до крайности, почти утратили способность к манёвру.

То же самое творилось на западе и на юге. Войска были умышленно разбросаны по множеству городов и явно не могли противостоять многократно превосходящему захватчику.

В тот самый миг, когда прусские и австрийские командующие уже отдавали приказ начинать наступление по плану, к Вене и Берлину неожиданно прибыли чрезвычайные эмиссары польского регента.

В одной из комнат Шёнбрунна граф Малаховский с подобострастным лицом говорил Кобенцлю:

— Его высочество регент всегда стремился жить с империей в мире. Но вы же знаете: эта партия патриотов без устали подбивает армию к бессмысленному сопротивлению.

Тот ледяным взглядом покосился на него:

— Хм, пусть же пеняют на свою судьбу.

Малаховский заторопился:

— Всем нам известно, что эта война безнадёжна. Однако, согласитесь, и австрийские солдаты понесут в ней известные потери.

— Поэтому его высочество регент уповает некоторыми уступками снискать милость его императорского величества.

Кобенцль уже собирался презрительно фыркнуть, но поляк продолжал:

— Ежели наша страна согласится уступить всю Малую Польшу, — могли бы вы, по вашему мнению, убедить Россию и Пруссию совместно отозвать войска?

Австрийский министр иностранных дел едва поверил своим ушам: стратегической целью нынешней кампании и было занятие Малой Польши, и получить её без единого выстрела — о лучшем и мечтать было нельзя.

Он сощурился и переспросил:

— Вы имеете в виду всю область к югу от Хенцин, включая Краков?

Малаховский, потирая руки, кивал:

— Именно таково намерение его высочества регента. Только вот, сами понимаете, серебряные копи Тарновске-Гур затрагивают слишком многие интересы, а потому он просит отсрочить их передачу на несколько месяцев… О, не извольте тревожиться, самое большее — до конца июля.

Заметив, что австриец всё ещё глядит с недоверием, он поспешил прибавить:

— В доказательство искренности его высочество регент готов уже сейчас полностью вывести все войска из Малой Польши. Можете в любую минуту послать своих людей удостовериться.

Кобенцль наконец тронул губы слабой улыбкой:

— Я подумаю о том, чтобы представить это его императорскому величеству.

Берлин.

В Городском дворце принц Генрих, щурясь, разглядывал графа Ходкевича:

— Французский гарнизон из Гданьского порта уже выведен полностью. Войска его величества способны занять его без малейших усилий. А потому сам по себе Гданьск ни в коей мере не может служить вам условием.

Тот немедля закивал с заискивающей улыбкой:

— Вы, без сомнения, правы. Насколько мне удалось разузнать, крайняя черта польского регента — все провинции к западу от Ленчицы. Если вы выставите такое требование, он, скорее всего, уступит.

Этот господин всегда почитал себя чистокровным пруссаком, который лишь чиновно служит в Польше, а потому торговал ею без малейших угрызений совести.

(Конец главы)