Моно, чувствуя на себе негодующие взгляды дам, с некоторым смущением поклонился Жозефу:

— Ваше Высочество, вы… желаете потанцевать?

Жозеф ответил:

— Некогда танцевать. У меня к вам дело.

Моно снова покосился на веселящуюся толпу:

— Вы хотите сказать… здесь? Прямо сейчас?

Жозеф подумал про себя, что и сам предпочёл бы неспешную беседу на диване за чашкой чая, но он искал Моно весь день, и даже его слуги не знали, где тот пропадает.

— Я заходил к вам днём.

— О… — Моно смущённо потёр кончик носа. Ему совсем не хотелось, чтобы кто-то узнал о его интрижке с графиней Месайер.

Он поспешно увлёк наследника в более уединённый уголок:

— Прошу вас, говорите.

Жозеф на мгновение задумался, затем произнёс:

— Если коротко, я хочу заняться развитием промышленности. А это сейчас находится в ведении вашего министерства внутренних дел.

Моно, прищурив маленькие глазки, кивнул.

— Буду прям: я хочу, чтобы вы уступили мне контроль над промышленностью.

Моно снова кивнул, ожидая, что наследник предложит что-то взамен.

Жозеф продолжал:

— Теперь, когда цензура больше не подчиняется парламенту, можно учредить Управление по делам печати и издательства. Я предлагаю передать его вам.

— Кроме того, мы с архиепископом Бриенном уже обсуждали принятие Патентного закона.

Он вкратце объяснил суть Патентного закона и добавил:

— Соответственно, потребуется учредить Патентное ведомство. Его тоже можно отдать вам.

Моно прикинул в уме: французская промышленность и так еле дышит, британцам она не соперник. Держать её в своих руках смысла нет.

А вот Патентное ведомство выглядело вполне солидно — к нему можно будет примазаться, например, через моду и дизайн. А цензура… тоже казалась весьма бесполезной.

Моно изобразил простодушную улыбку:

— Ваше Высочество, может быть…

Жозеф, не давая ему разойтись, сразу перебил:

— Плюс одна типография.

— Типография?

— У меня есть технология, которая позволяет снизить себестоимость печати иллюстраций в пять раз. Мы вложим двести тысяч ливров. Разумеется, основная часть суммы ляжет на ваши плечи, и тогда вы сможете монополизировать почти весь печатный рынок Парижа.

— Акции будут разделены поровну между нами: каждому из нас достанется по 20%, а Бюро новостей и издательского дела получит 60%. Более того, вся прибыль за первые семь лет будет вашей.

Затевая эту типографию, Жозеф, по сути, создавал ещё один рычаг контроля над памфлетами. Кто захочет выпустить брошюру — будет вынужден печататься у нас, иначе цена окажется непомерно высокой, и её никто не купит.

А придёшь печататься ко мне — хе-хе, эта типография связана с Управлением по делам печати. Так что извольте сперва пройти цензуру.

Моно, несколько раз переспросив и убедившись, что эта дешёвая технология печати уже готова к применению, расплылся в сияющей улыбке и закивал:

— О, вы, как всегда, щедры, Ваше Высочество! Да хранит вас Господь!

...

В королевской мастерской Его Величество король Франции, провозившийся большую часть дня, положил мушкет на верстак, вытер пот и приготовился отужинать.

Пока слуги снимали с него фартук, он машинально взял лежащую рядом газету — каждый день прислуга приносила ему наиболее влиятельные издания — и сразу же увидел броский заголовок: «Славная победа Его Величества великого короля».

Он почесал затылок: последнее время он только и делал, что корпел над изготовлением ружей в мастерской, откуда же вдруг взялась эта славная победа?

Он взял другую газету. На первой полосе красовалось: «Его Величество король дарует справедливость своему верному Парижу».

Людовик XVI поспешно водрузил на нос очки и принялся внимательно читать статью. Только тогда он понял, что дело в законе о «Королевском Верховном суде», который он подписал два дня назад.

Он отложил газету, с довольным видом выпятил грудь и подумал про себя: оказывается, управлять государством не так уж и сложно. Хм, у меня ведь неплохо получается?

...

Перед золочёными дверями зала заседаний в восточном крыле Версальского дворца.

Жозеф в винно-красном парадном камзоле, расправив плечи, прошёл между двумя шеренгами склонившихся в поклоне гвардейцев и широким шагом вступил в зал совета.

Впервые он входил сюда с таким нетерпением.

Вскоре собрались все министры кабинета. Королева Мария появилась даже раньше обычного.

После того как все приветствовали королеву, золотые двери с протяжным скрипом закрылись, и заседание Совета началось...

Архиепископ Бриенн с довольным видом обвёл взглядом присутствующих и, как само собой разумеющееся, заговорил о налоговом законопроекте:

— После принятия этого закона финансовое положение государства значительно улучшится.

Он раскрыл заранее подготовленные документы:

— Только лишь поземельный налог, по предварительным оценкам, будет приносить дополнительно 18 миллионов ливров в год. Гербовый сбор, как ожидается, увеличится на...

Закончив монотонно зачитывать цифры, он бросил взгляд на помрачневшего Сомиаре и подытожил:

— С учётом всех вышеперечисленных налогов, ежегодный доход казны впредь будет увеличиваться на 22–24 миллиона ливров!

Королева Мария первой захлопала в ладоши и кивнула:

— Это будет знаменательный день в истории финансов Франции!

Министры, хотели они того или нет, тоже присоединились к аплодисментам, поздравляя Бриенна.

Покончив с налоговым законопроектом, Бриенн сменил бумагу, слегка поклонившись королеве, и громко объявил:

— А теперь перейдём к первому пункту повестки дня. Граф Моно выдвинул предложение о том, что граф Сомиаре должен понести ответственность за скандал в судебной системе и более не пригоден занимать пост министра юстиции.

Сомиаре, опустив голову, быстро взглянул на Моно, затем перевёл взгляд на стоящий перед ним медный прибор для перьев, не проронив ни слова.

Он знал: дело Везинье получило слишком большой резонанс, и ему, как министру юстиции, не избежать обвинений в халатности. К тому же в своё время он выступал с обвинениями против Бриенна, и тот наверняка не упустит возможности отомстить.

Герцог Орлеанский тоже предвидел, что Сомиаре попытаются сместить, и был полон решимости отстоять своего политического союзника.

Он встал, кашлянул и произнёс:

— Ваше Величество, насколько мне известно, Везинье каждый раз принимал взятки с величайшей осторожностью, посторонним было трудно это заметить. Хотя Сомиаре и проявил недосмотр в надзоре, но отправлять в отставку министра кабинета из-за одного-единственного судьи... не слишком ли?

Жозеф усмехнулся:

— Герцог Орлеанский, как вы красноречивы! Во-первых, Везинье не просто брал взятки — вы бы почитали его приговоры. А во-вторых, проблемных судей в Верховном суде, полагаю, не один лишь Везинье. Может, продолжим расследование?

Он нисколько не боялся развала Верховного суда — это была вотчина аристократии, и если он развалится, тем удобнее будет создавать всё заново.

И действительно, герцог Орлеанский побагровел, но не осмелился и слова вымолвить в ответ. Те из Верховного суда, лишь бы избежать расследования, скрепя сердце признали даже Королевский суд. Если он сейчас создаст новые проблемы, то станет всеобщим врагом среди судей.

Видя это, Бриенн тут же пододвинул к королеве Марии заранее составленный указ об отставке и почтительно произнёс:

— Прошу Ваше Величество принять решение.

Королева, убедившись, что мнения министров едины, сказала Сомиаре несколько утешительных слов и поставила подпись под документом.

Бриенн с удовлетворением убрал указ и, глядя на Сомиаре, указал рукой в сторону золочёных дверей:

— Граф Сомиаре, прошу вас удалиться.

[Примечание 1] ["Не смейся над стариком...": Перевод китайской поговорки "莫欺老年穷", дословно "Не смейся над бедным стариком". Смысл: не стоит недооценивать человека (особенно пожилого или того, кто сейчас в сложном положении), у него всё может быть впереди, он ещё может добиться успеха и взять реванш.]