Рафаэль Эрхарт

— Кто вы такие?

Когда мы поднялись на второй этаж, перед нами открылось пространство, наполненное десятками офисов со стеклянными перегородками. Всё здесь было выстроено в строгости и порядке, свойственных административным учреждениям: аккуратные столы, стулья, шкафы с документами, а главное — ощущение механической рутины, которая, казалось, царила здесь изо дня в день. Вероятно, именно тут госслужащие вели приём граждан, оформляли бумаги, раздавали справки и ставили печати на чужие судьбы.

Однако сейчас, посреди ночи, в столь банальную обстановку ворвались трое фигурантов в запятнанной кровью одежде и с оружием в руках. Неудивительно, что все, кто оказался внутри, застыли в оцепенении, некоторые — с открытым ртом, а кто-то даже судорожно начал отодвигаться от двери, словно от демона.

— Будьте добры... заткнуться, — проговорил я с наигранной, почти беззаботной улыбкой, которая, впрочем, только усиливала напряжение.

Кто-то из клерков, собравшись с духом, уже собирался что-то сказать, но стоило Аделайзе в моей руке сверкнуть холодным отражением от потолочных ламп, как вся храбрость испарилась, оставив после себя только тишину, нарушаемую лишь шумом кондиционеров.

Мы двигались медленно, но уверенно, как три тени. Я занял центр, а Эрин с Харуми шли по флангам, ближе к мраморным стенам, не теряя из виду ни одного движения в зале. Мой взгляд скользил по лицам служащих, ловя реакцию, анализируя, запоминая. В их глазах читался не только страх, но и сдерживаемая паника, словно каждый из них пытался угадать: будет ли он следующим?

Однако на этот раз нас не интересовали жизни. Я смотрел на их бейджики, сверял имена, выискивая одно — Калус Ленокс. Только он имел для нас значение.

Пройдя все секции, мы замедлили шаг. Я посмотрел на Эрин, затем на Харуми — обе отрицательно покачали головами, что означало одно: его здесь не было. Я и не ожидал найти его сразу. По правде говоря, учитывая обстоятельства, не было бы удивительно, если бы он вовсе не находился в здании. В таком случае нам пришлось бы искать его в другом месте, возможно — у него дома, что было бы куда менее удобным, а потому крайне нежелательным вариантом.

Тяжело выдохнув, я провёл языком по нёбу и лениво переместил леденец с одной щеки на другую. После этого, не теряя ни капли внутреннего давления, вновь обратился к сотрудникам:

— Где Ленокс?

На этот раз реакция была иной. Несколько человек переглянулись, и в их взглядах мелькнуло странное облегчение, как будто смертный приговор, зависший над залом, вдруг перенаправился на кого-то другого. Маски ужаса сменились на облегчённую покорность.

Какая... отвратительная форма эгоизма.

Хотя, будь я на их месте — что бы выбрал сам? Если бы мне поставили ультиматум: жизнь Эрин или Харуми — или смерть совершенно незнакомого человека, то... честно? Я бы не колебался.

Иногда мы становимся самыми жестокими, когда речь идёт не о принципах, а о тех, кого мы любим. Даже если любим мы только себя.

— Этот парень... — голос женщины дрогнул, словно от одного его упоминания её пробрала дрожь от отвращения. — Сейчас он на собрании с мэром, на четвёртом этаже.

Я кивнул ей, не выказывая особых эмоций, и развернулся. Мы двинулись прочь, однако прежде чем окончательно скрыться из виду, я на секунду остановился и, обернувшись через плечо, бросил:

— Советую вам держать язык за зубами и никуда не бегать. Если, конечно, не хотите лишних проблем.

Мои слова, повиснув в воздухе, словно тень над головами клерков, стали немым напоминанием о том, что иногда молчание — лучший способ выжить. Убедившись, что их взгляды опустились вниз, я вновь развернулся и вместе с Эрин и Харуми направился к лестнице.

Оказавшись на пролёте, ведущем на третий этаж, я бросил в воздух усталое замечание:

— Давайте закончим с этим и вернёмся домой. Если честно, мне уже надоело торчать в этом месте.

— Ура-а-а! — с наигранным воодушевлением воскликнула Харуми, при этом столь театрально вскинув руки, что моментально вернула в атмосферу нотку лёгкости, столь уместную в романтических комедиях, но совершенно неуместную в нашем контексте.

Эрин лишь взглянула на нас с едва заметным выражением усталости, затем тяжело вздохнула и молча двинулась следом, словно принимая этот цирк, как часть жизни с нами.

Добравшись до нужного этажа, мы оказались перед длинным коридором, выстроенным в традициях официальных зданий: строгие стены, приглушённый свет, ковровая дорожка и несколько массивных дверей, ведущих в кабинеты. Возле них стояли стражники, одетые в чёрные мундиры, с мечами в ножнах и один — с мушкетом в руках.

Они окинули нас недоумёнными взглядами. В их глазах читалось: «Кто это такие и что они здесь делают?» Я ответил им только кривой ухмылкой. Затем, без предупреждения, вытянул руку, вытащил леденец изо рта за палочку — и бросил его прямо в стрелка.

Мужчина, сначала приняв это за глупую шутку, лениво поднял руку, чтобы отмахнуться от летящей конфеты, как от надоедливой мухи. Однако едва леденец приблизился, я легонько щёлкнул пальцами. В ту же секунду вокруг него вспыхнули вихри маны, и лёд обволок конфету, превращая её в смертоносный снаряд.

Глаза стрелка округлились от шока. Он попытался выставить мушкет наперерез, надеясь, что оружие выдержит, но было уже поздно. Леденец ударил в приклад, и в ту же секунду произошёл резкий взрыв, а по полу коридора пронёсся поток льда, который, как хищный зверь, оплёл ноги стражника, заковывая его во льду и пронзая насквозь тонкими, острыми шипами.

Взрывной импульс от ледяной атаки распространился по коридору, и прочие стражники в панике отпрыгнули назад, лишь чудом избежав волны смертоносных кристаллов.

Коридор наполнился тишиной — хрупкой, почти хрустальной, как лёд, который только что поднимался из-под пола.

Мужчины развернулись к нам, уже без тени сомнений осознав, что мы вовсе не союзники, и один из них, резко сжав рукоять меча, начал движение, готовясь атаковать. Однако Эрин оказалась быстрее. Первое, что он увидел — блеск её меча, и это же стало последним отражением, которое зафиксировали его зрачки, прежде чем всё поглотила темнота.

Кровь брызнула в воздухе дугой, окрашивая пол алыми узорами, и его тело безвольно рухнуло на мраморный пол. Оставшиеся два стражника, уже в полной боевой готовности, ринулись в нашу сторону. Я вместе с Харуми встретил их в лобовом столкновении, не давая им ни единого шанса застать нас врасплох.

Сжав Аделайзу покрепче, я отразил первый удар наступающего на меня стражника, позволив импульсу моего клинка скользнуть вдоль его меча, сбивая его траекторию. Затем, вложив в контратаку ману, я нанёс колющий удар, целясь в левое плечо. Мужчина попытался среагировать и отклониться, но рапира всё равно прорезала ткань доспеха, оставив неглубокую, но болезненную рану.

Он не растерялся и, несмотря на боль, тут же пошёл в повторную атаку, желая пронзить мою левую сторону, пока моя стойка была нарушена. Однако такие прямолинейные манёвры против меня бесполезны. Я резко наклонился вперёд, вонзил Аделайзу в пол, и, используя опору, оттолкнулся вверх, преодолевая вражеский клинок.

Стражник в удивлении вскинул взгляд — я завис над ним, балансируя на одной руке, опираясь на рукоять меча. Миг — и я с силой вернулся вниз, с разворота нанося сокрушительный удар ногой по макушке противника. Он пошатнулся, отлетел назад и потерял равновесие, но, сгруппировавшись, попытался атаковать вновь, хаотично размахивая мечом в дуговом движении.

Однако спешка сыграла с ним злую шутку — удар вышел слабым и вялым. Я легко пригнулся, уходя от лезвия, и, развернувшись на пятке, нанёс точную подсечку, сбивая его с ног. Противник попытался вскочить, но мой мощный удар носком ботинка по его виску, как мячом об стену, отправил его обратно на пол. Мгновение спустя, с моей вытянутой ладони сорвалась энергия маны — поток льда, сформированный во вспышке ауры. Из груди мужчины вырвалась кристаллизованная льдина, разорвав его изнутри, как шипастая ловушка.

Тем временем Харуми, словно воплощённая грация, двигалась с той самой воздушной лёгкостью, которую можно было бы спутать с танцем, если бы не кровь, капающая с её запястий и когтей. Её лицо несло ту же полусерьёзную, игривую улыбку, которую можно было бы встретить у актрисы, играющей роль своенравной принцессы в школьной романтической комедии. Она казалась беззаботной, но именно в этом и заключалась опасность — как только Харуми чувствовала, что противник уступает ей, она превращала бой в игру, беспощадную, изящную и всегда смертельную.

Каждое её движение напоминало водоворот лепестков сакуры — красиво, непредсказуемо и смертоносно. Она будто бы позволяла врагу верить, что у него есть шанс, давая ему подойти ближе, прежде чем исчезнуть из его поля зрения в последний момент, оставляя только взмах волос и лёгкий ветерок.

Мужчина, ведомый иллюзией, что он контролирует ситуацию, всё больше терял самообладание. Его атаки становились рваными, а движения — резкими, словно он пытался поймать лису голыми руками. И именно в этой суете он допустил фатальную ошибку. Его удар, последний акт его отчаянной пьесы, был предсказуемым и неуклюжим.

Харуми, не теряя ни секунды, шагнула вперёд, сократив расстояние между ними почти до нуля с такой скоростью, что даже воздух не успел дрогнуть. Её глаза вспыхнули холодным светом, когда в её ладони появился изящный веер с узорами, в которые была вплетена мана. Одно движение — настолько плавное и элегантное, что казалось продолжением танца — и грудь стражника окрасилась в багровый, словно распустился кровавый цветок в разгар весны.

Он пошатнулся, отступив назад, словно не до конца верил в случившееся, его губы попытались что-то сказать, но из них вырвался лишь сдавленный вздох. В этот момент в воздухе повис её насмешливый, почти ласковый голос:

— Хе-хе, тебе всё ещё далеко до моего хозяина. Скучный ты мужчина.

Его глаза закрылись навсегда, а Харуми, стряхнув кровь с веера, снова улыбнулась — спокойно, почти тепло, словно это было всего лишь частью очередной репетиции. Как будто бой для неё — не более чем сцена. И зритель остался доволен.