Замок драконья уступь

Тео Эрхарт

— Господин, вы возвращаетесь с занятий? — прозвучал осторожный голос, едва нарушив вечернюю тишину.

— Да, — отозвался я, даже не оборачиваясь.

— Пожалуйста, будьте осторожны. Теперь безопасность всего поместья зависит от вас.

Я не ответил. Лишь сделал шаг вперёд, будто не услышал. Но стоило мне пройти несколько шагов, как за спиной, вполголоса, донеслись перешёптывания. Даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять — слуги.

— А ведь каких-то пару недель назад он с уверенностью твердил, что растопчет господина Рафаэля на турнире…

— Да-да. А теперь — даже из академии изгнали. Как низко.

— Вот к чему приводит гордыня, не подкреплённая силой.

Их голоса постепенно стихали по мере того, как я удалялся по каменному коридору в сторону своей комнаты. Стены, некогда казавшиеся величественными, теперь будто давили своим равнодушием. Шаги отдавались глухо, и даже свет фонарей, закреплённых вдоль стен, мерцал будто неуверенно — как отражение моего собственного состояния.

Они не имели права говорить обо мне подобное. Возможно, ещё неделю назад я бы не позволил себе стерпеть такие слова. Возможно, отправил бы их в темницу без колебаний. Но сейчас… желания не было вовсе. Иссякло.

После того поединка с Рафаэлем мне стало ясно — я бесполезен. Бездарен. Все слова, произнесённые им тогда, оказались не язвой, а правдой. Не внешние обстоятельства, не интриги или недооценка — только я сам был причиной собственного поражения.

И хуже всего было то, что, в отчаянии, я использовал сомнительную сыворотку, которую мне дал Эрик. Итог оказался предсказуемым — повреждённые каналы маны, и теперь я чувствовал, как внутри меня всё, что раньше казалось силой, стало пеплом. Тихим, рассыпающимся при малейшем касании.

Раньше я считал Рафаэля ничтожеством. Тенью. Тем, кто был нужен только для равновесия внутри семьи. А теперь... теперь я сам стал тем, кем считал его. Отбросом. Сломанным и бесполезным. Тем, кто остался никому не нужным.

Слуги, которые когда-то выказывали преданность, исчезли. Ни одного знакомого лица, ни голоса, ни даже лёгкого звука шагов в мою сторону. Они больше не появлялись. Будто меня и не было.

Остался лишь Ивис — мой телохранитель. Он продолжал следовать за мной, не высказывая ни поддержки, ни упрёка. Но даже в его взгляде я видел то, чего не хотел бы замечать. Молчаливую усталость. Человека, чья преданность превратилась в долг — и только.

Открыв дверь, я медленно вошёл в свою комнату.

Юноша, уже находившийся внутри, сразу поднялся с места и, как всегда, молча поклонился. Его движения были вежливыми, но в них сквозила усталость — не телесная, а накопленная, едва заметная, пронизывающая изнутри.

— Вы вернулись, господин, — тихо произнёс он.

Его голос звучал хрипло и утомлённо, словно каждое слово давалось с усилием. Я посмотрел на него внимательнее и, как и в прошлые разы, заметил свежие пластыри на лице и повязки, скрывающие раны на руках и плечах. В последнее время они появлялись всё чаще — почти каждый день. Раньше такого не было.

— …Почему ты снова весь в ранах? — спросил я, чувствуя, как в голос проникает нотка раздражения, не направленного на него, а скорее на всё происходящее.

— Всё в порядке, господин, — слабо улыбнулся он. — Просто немного тренировался с наставниками.

Его слова были спокойными, но в них не было уверенности. Он явно хотел успокоить меня, как обычно. И всё же что-то внутри меня отозвалось тревогой — глухой, будто зажатой в груди. Было ли это интуицией, простым предчувствием или всего лишь усталостью, я не знал. Но и сил, чтобы разбираться, у меня тоже не осталось.

Я прошёл вперёд, не сказав больше ни слова, и буквально рухнул на кровать, вжавшись в подушки. Сонливость, как тёплая вода, начала постепенно затягивать сознание.

С тех пор, как мне окончательно отказали в возможности стать Хранителем, меня начали готовить к должности Почтенного Рыцаря семьи. На первый взгляд это выглядело почётным и важным, но на деле — было пыткой, завуалированной под подготовку.

Эти тренировки не имели ничего общего с обучением. Всё сводилось к бесконечному повторению — одних и тех же приёмов, одних и тех же фраз, как будто цель заключалась не в обучении, а в том, чтобы стереть личность до остатка механических движений. Простые задачи заставляли переделывать десятки раз. Меня не учили — меня ломали.

Я знал это. Понимал. Но протестовать было бессмысленно.

Это была не подготовка. Это было наказание.

Сознание медленно скользило в забытьё, и я почти позволил себе провалиться в него, как вдруг за дверью раздался стук.

Лёгкий, аккуратный — но в моей голове он прозвучал как удар.

Мои виски болезненно дёрнулись, и раздражение подступило к горлу, но я всё же сдержался. Медленно поднялся, чувствуя, как мышцы отзываются тупой болью.

— Войдите… — произнёс я, чуть громче, чем хотел.

Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Мия — моя сестра, как всегда спокойная, почти отстранённая. За ней, не отставая ни на шаг, следовал её телохранитель.

— Что ты здесь делаешь, сестра?.. — спросил я, приподнимаясь с кровати. — Когда успела вернуться? Разве тебе не стоит готовиться к академии?

Она не ответила сразу. Вместо этого спокойно прошла мимо, будто не расслышала, и без тени сомнений заняла место за моим письменным столом. Села, лениво откинувшись в кресле, словно это была её собственная комната, а не моя. Её телохранитель, молчаливый и прямой, занял позицию в тени, не делая ни одного лишнего движения.

Я смотрел на неё, не зная, что вызывало большее удивление — её поведение, уверенное, почти вызывающее, или сам факт её появления. Она никогда не проявляла особой заинтересованности в том, что происходит со мной. Даже когда я находился в лазарете до и после поединка с Рафаэлем, она не пришла ни разу. Ни одного взгляда. Ни одного слова.

Что же изменилось?

— Мне просто захотелось поговорить с тобой, брааати-и-ик, — протянула она, небрежно, с интонацией, в которой то ли звучал сарказм, то ли — игра.

Последнее слово она вытянула почти певуче, и от этого оно прозвучало чуждо, как будто её голос принадлежал не ей, а кому-то другому. Я всмотрелся в её лицо, пытаясь уловить хоть намёк на выражение, но оно оставалось тем же, каким я помнил его всегда — пустым, словно вырезанным из льда. Безразличие, столь характерное для Мии, не исчезло ни на миг.

Тем не менее, внутри что-то дрогнуло. От этого тона, от самой ситуации — я невольно напрягся, будто интуитивно чувствовал, что за её словами скрывается нечто большее, чем просто случайный визит.

— Ну что, как тебе живётся в новом статусе… бездарности семьи? — с ледяной невозмутимостью проговорила Мия, лениво оглядывая комнату.

Её взгляд был неторопливым, почти изучающим — как будто она не просто смотрела, а измеряла. Впрочем, в этом был и определённый подтекст. Комнаты детей в нашей семье напрямую отражали их положение. И моя нынешняя — ничем не отличалась от обособленной гостевой или запасной подсобки. Формально здесь имелось всё необходимое: кровать, стол, шкаф, санузел. Но после прежних апартаментов, где пространство дышало статусом, это было падением в другую реальность.

Наверное, у Рафаэля теперь будут хоромы. Раньше ему попросту не меняли жильё, потому что он считался «нейтральным» — не провалился, но и не выделился. Теперь же, после турнира, сомнений быть не могло: его поднимут в статусе.

Но всё это было вторичным.

— Ты пришла, чтобы посмеяться надо мной? — произнёс я, скрипнув зубами. Сдержанно, но с горечью.

— Да нет, — почти равнодушно отозвалась она, — мне, по правде говоря, совершенно всё равно, на каком месте ты стоишь в этой семье.

— Тогда зачем ты всё это говоришь?

— Хм… считай, это из чистого любопытства. Хотя, разумеется, не из-за твоей уютной коморки, — добавила она, небрежно обвела комнату рукой и поднялась с кресла.

Медленно, без спешки, она приблизилась. Ивис, до этого молча стоявший у стены, на долю секунды шагнул вперёд, вставая между нами. Я не понял, что его насторожило, но по лицу его было видно — он напряжён. Я не стал задавать вопросов.

Мия не подошла вплотную. Остановившись в нескольких шагах, она чуть наклонила голову и, не меняя интонации, произнесла:

— Ты ненавидишь своих слуг, Тео? Тех, что исчезли?

Я не сразу осознал смысл её слов. Мои глаза непроизвольно расширились.

— Откуда ты знаешь, что… что они исчезли?

Но Мия не ответила.

— А как ты думаешь, почему твой телохранитель вечно в повязках? Почему он изранен почти каждый день?

В этот момент я услышал, как Ивис тяжело вдохнул сквозь сжатые зубы. Его лицо оставалось каменным, но в глазах появилась боль. Не физическая — другая.

— И... почему? — нерешительно спросил я, чувствуя, как голос стал тише.

Мия повернулась. Её голубые глаза — такие же, как у меня, как у всех в семье — вдруг показались чужими. В них было что-то неправильное, как будто за привычной формой пряталось чужое содержание. Эти глаза смотрели на меня не как сестра на брата. Не как на человека.

— Потому что их всех убили.

Слова прозвучали негромко, почти шёпотом, но ударили как холодный раскат грома среди безветренного неба. Я замер. В груди всё сжалось. Время, казалось, остановилось.

Убили?

Кто? Зачем? Почему я не знал? Почему никто не сказал?..

Медленно, почти не веря себе, я повернул голову к Ивису, надеясь увидеть опровержение, услышать что угодно, что разрушит сказанное. Но он лишь крепко сжал губы — настолько сильно, что тонкая струйка крови стекла по подбородку.

И тогда всё стало слишком… тихо.

— То же самое касается и твоего телохранителя, — ровным голосом произнесла Мия и, не меняясь в лице, легко провела пальцами по щеке Ивиса, будто её жест был чем-то невесомым, почти мимолётным, но в нём чувствовалась странная напряжённость, как если бы прикосновение несло в себе нечто большее, чем просто контакт. — Его избивают каждый день. Знаешь почему?

Я не хотел верить в это. Хотел бы отвернуться, заткнуть уши, сделать вид, что ничего не слышал. Хотел бы закрыть глаза, чтобы этот разговор растворился, как сон на рассвете. Но не мог. Потому что внутри уже давно знал ответ, даже если старался его не произносить вслух.

— Всё потому, — продолжила она, чуть наклонив голову, будто повторяя очевидное, — что ты, мало того что вёл себя высокомерно, ещё и проиграл. Ты стал никем. Отбросом. Бесполезным звеном в цепи семьи. Паразитом, от которого больше нет пользы, но который всё ещё занимает место. И за это расплачиваются те, кто был с тобой рядом.

— Нет… — я выдохнул глухо, почти шёпотом, а потом уже громче, срываясь, — это не так. Ты врёшь!

Но даже мои собственные слова не звучали убедительно. Даже мне они казались глухими, будто произнесёнными сквозь вату. Я не мог в них поверить. Потому что, наверное, не верил в самого себя уже давно.

— Остальные фракции не стали ждать, — продолжила она, всё так же спокойно, будто зачитывала нечто уже решённое, — они просто избавились от твоих людей. Быстро, методично. Словно вытирали пыль. Как от мух, что кружат над столом, пока ты ещё не начал ужинать. И всё — с таким равнодушием, будто ничего личного.

— Зачем?! — я сорвался. — Это не имело смысла! Я больше не стану Хранителем. У меня больше нет амбиций, нет силы, ничего...

Она не дала договорить. Просто прошлась дальше, как будто мои слова не стоили даже паузы.

— Именно потому, что ты раздражал. Своими словами. Своими позами. Своим видом. Ты создал вокруг себя атмосферу, от которой стало тошно даже тем, кто тебя не знал. И эта репутация передалась тем, кто был рядом. Тебя не могут тронуть — ты сын патриарха. Но твои люди... их можно убрать. И это сделали. Просто и рационально.

Я осел обратно на край кровати, не сопротивляясь, не пытаясь перебить. В комнате повисла тишина — глухая, вязкая, как серый воздух перед дождём, когда всё будто замирает, ожидая чего-то, что всё равно нельзя будет остановить.

Через несколько мгновений, не поднимая головы, но всё же сжав кулаки, я спросил:

— Значит… ты тоже была среди тех, кто отдал приказ?

Мия остановилась, повернула голову, наклонила её чуть вбок и, не меняя выражения лица, словно просто уточняла нечто скучное и обыденное, произнесла:

— М? А что, братец? С каких это пор тебя волнует кто-то, кроме тебя самого?

Всё во мне сжалось. Без слов, без мыслей, только движение. Глухой гнев, как вспышка маны, прошёл по телу. Я сорвался с места, мануальная оболочка вспыхнула резко, как пламя, вырвавшееся из трещины. Я шагнул вперёд — хотел ударить, хотел прекратить это. Хотел стереть с её лица это спокойствие.

Но не успел.

Резкий звук — как удар плетью. Ивиса отбросило в сторону, его тело глухо ударилось о стену, телохранитель Мии уже был рядом, сдерживая его движения. Несколько мгновений — и Ивис потерял сознание, даже не успев вскрикнуть.

— Ивис! — выкрик сорвался непроизвольно, но в следующее мгновение всё внутри сжалось от боли.

Я опустил взгляд — на руку Мии, залитую кровью. Но раны не было. Только багряные пятна. Затем я взглянул на себя… и понял.

Живот, а вокруг него кровь.

Она стекала медленно, тёплая и липкая, будто не спеша, словно мир не хотел торопиться. Я перевёл взгляд на зеркало — и увидел там дыру, тёмную, чёрную, неестественно правильную, будто кто-то проткнул меня насквозь, не оставив ни одного живого участка.

Мои ноги подкосились, и я упал, не чувствуя пола. Лишь холод. Камень. Запах крови. Металл во рту.

Мия медленно опустилась рядом, её тень закрыла лампу на потолке, и её голос прозвучал в последний раз — без жалости, без торжества, просто с тем же странным спокойствием, с каким она вошла:

— Семье не нужны отбросы подобные тебе. Это твое преступление и наказание.