Рафаэль Эрхарт

Когда-то, ещё в прошлой жизни, Алонзо поставил передо мной условие в тот самый момент, когда я отказался от должности Хранителя.

— Я оставлю тебя в покое, — спокойно произнёс он, — Однако ты обязан выполнить задание, которое даст тебе Глава Совета Старейшин.

Не задумываясь ни на миг, я согласился. Что могло быть сложного? Выполним одно задание — и Эрин, и я избавимся от навязчивого внимания семьи. Скорее всего, это будет что-то в духе "пойди-принеси" или "устрани небольшую банду". В худшем случае — заказ на какого-нибудь провинившегося аристократа. Пустяки.

Однако, когда я наконец встретился со старейшиной и развернул свиток с заданием, моё тело охватил едва уловимый холодок.

— Резня... — вырвалось у меня прежде, чем я успел сдержаться.

— Именно, — кивнул старейшина, голос его звучал почти буднично. — Твоя задача — ликвидация группы предателей, укрывшихся в одной из деревень на востоке страны. Справишься?

На первый взгляд задание казалось не таким уж сложным. Но за обыденной фразой "ликвидировать предателей" скрывалось куда больше. Если они прятались в деревне, значит, их там кто-то приютил. А если приютил — значит, стал сообщником. Для семьи нюансы вроде угроз или шантажа были всего лишь "лирикой", не достойной обсуждения.

Проще говоря, суть задания сводилась к одному:

— Ты должен уничтожить всю деревню. Лишь тогда Совет Старейшин официально оставит тебя в покое, Белая Ворона семьи.

— ...Понял. Я выполню задание, — ответил я, не давая себе времени на лишние мысли.

С этими словами я отправился в путь.

Добравшись до места, я занял удобную смотровую позицию на вершине дерева, расположенного на склоне одного из холмов.

Как ни странно, деревня жила своей обыденной, почти безмятежной жизнью. Дети весело играли друг с другом, мужчины работали в поле или в кузнице, женщины сновали между домами, неся корзины или оживлённо обсуждая последние новости. Всё казалось таким привычным, тёплым, словно угроза, скрывающаяся за горизонтом, никогда не существовала.

Мой взгляд остановился на одном из мужчин, привлёкшем моё внимание. Я сразу узнал его — один из дезертиров, чья ликвидация значилась в моём задании. Он помогал местному крестьянину чинить повозку; они что-то обсуждали между собой, а на их лицах блестели искренние улыбки.

Я перевёл взгляд дальше и заметил ещё одного из списка. Тот нес тяжёлые сумки для пожилой женщины, тихо шутя, чтобы её развеселить. Затем я увидел третьего — он заботливо высаживал рассаду на небольшом огороде.

Все они — предатели по мнению семьи — здесь, в этом забытом богом месте, нашли свой новый дом. Они жили обычной, тихой жизнью, словно надеясь, что прошлое когда-нибудь перестанет их преследовать.

Я уже знал, почему они сбежали. Они не были рыцарями или дворянами — лишь простыми солдатами. На одном из заданий их отправили подавить восстание в деревне, где местный аристократ, приближённый к Совету Старейшин, творил репрессии. Им был отдан прямой приказ — подавить мятеж силой.

Но эти люди не смогли закрыть глаза на то, что происходило. Они встали на защиту жителей, нарушив приказ. Однако несколько человек не могли противостоять отряду профессиональных воинов и рыцарей, сопровождавших карательную операцию. Всех, кто участвовал в восстании, перебили без пощады. Тем, кто остался в живых, пришлось бежать на восток.

Вся их вина заключалась лишь в том, что они отказались повиноваться несправедливости.

Тем не менее приказ оставался приказом. И теперь я должен был наказать не только их — но и всю деревню.

Глубоко внутри, в самой тихой части сознания, я задавал себе один-единственный вопрос:

Что, если я просто откажусь от задания?

Ответ приходил сразу, без паузы. Их всё равно убьют. Просто это сделают другие люди, более безликие, более жестокие. Они уже были ходячими мертвецами, просто ещё не осознавали своей участи. И если я откажусь, то потеряю единственный шанс жить спокойной жизнью... рядом с той, кто для меня действительно важен.

Мысль, тяжёлая и тоскливая, пронзила голову, и я невольно рассмеялся от абсурдности ситуации.

— Ха-ха-ха... — истеричный смешок вырвался сам собой. — Так всё это нужно было только для того, чтобы я стал "псом" семьи!

Всё стало на свои места. Это задание, эта тщательно выстроенная ловушка — была не только способом избавиться от предателей. Оно превращало меня в марионетку, в безвольного мясника, в того, кем потом легко будет манипулировать. Они уничтожат моё имя, вытрут ноги об мою гордость, бросят клеймо, от которого не отмыться. Даже если бы я захотел когда-то пойти против них — после этого никто не встал бы за меня.

Они не собирались отпускать меня. Они решили выбросить меня самым грязным способом.

И самое мерзкое было в том, что выбора у меня попросту не осталось.

Либо я делаю это... либо продолжаю ползать у их ног.

Поднявшись на ноги, я оттолкнулся от ветки и, перепрыгивая с дерева на дерево, максимально быстро приблизился к окраине деревни. Затем, не сбавляя скорости, прыгнул вверх, собирая частицы маны в ладони.

Небо окрасилось белым светом, будто сама природа вздрогнула. В воздухе появились сотни ледяных копий, острых, как приговор.

Внизу жители продолжали жить, ничего не подозревая. Дети смеялись, мужчины кричали друг другу из полей, женщины обсуждали последние сплетни. Кто-то уже заметил странный свет на небе и, улыбаясь, показывал на него пальцем.

— Ваша жизнь... в обмен на мою, — произнёс я почти шёпотом.

Ветер подхватил мои слова и унёс прочь, словно желая спасти их от смысла.

Я опустил руку.

И сотни ледяных копий, сверкая в солнечных лучах, обрушились вниз.

Мгновение — и привычная жизнь деревни раскололась.

Мгновение — и над землёй поднялся хаос.

— Мама!

— Бегите!

— Он... он мертв!

— Аааааааа!!!

Крики заполнили мои уши, заглушая всё остальное. Радостные лица детей сменила смерть. Белые полевые цветы впитали кровь, окрашиваясь в багрянец.

Деревня утопала в страхе и крови — и я, её безмолвный палач, смотрел на всё это с пустыми глазами.

Я медленно спустился на землю, словно ветер, что, устав скитаться, наконец нашёл себе пристанище, и оказался в самом сердце деревни, где время будто застыло между обломками рухнувших домов и криками тех, кто ещё не успел понять, что их мир уже никогда не будет прежним. Вокруг меня люди в панике метались туда-сюда, пытаясь вытащить из-под завалов друзей, детей, супругов — спасти тех, кто ещё минуту назад казался вечным.

Не вся деревня была уничтожена одним ударом. Кто-то успел спрятаться в домах, кому-то просто повезло оказаться вне зоны поражения. Но теперь, ослеплённые страхом, они бегали, не в силах осознать, что время, к которому они привыкли, ушло навсегда.

Сквозь этот безмолвный хаос ко мне подбежала девочка. Её руки дрожали, а слёзы, словно дождь ранней весной, бессильно катились по её лицу. Она судорожно вцепилась в мой рукав, будто в последний обрывок надежды.

— Дяденька... Помогите... там мама... она... она не дышит... — её голос был полон отчаяния, и каждый слог звучал, словно удар в сердце.

Я молча посмотрел на неё — взглядом, в котором смешались усталость, сожаление и что-то ещё, ранее неведомое мне. Затем, не торопясь, я протянул руку к пространственному кольцу. Из его глубины появилась маска — данная мне для того, чтобы скрывать свою личность во время выполнения приказа. Но теперь, зная всё, что произошло, в ней больше не было нужды.

Лёгким движением, почти равнодушно, я отбросил маску в сторону. Она описала в воздухе невысокую дугу и упала в пыль. Девочка, на миг отвлечённая этим жестом, обернулась, а я уже обнажил Аделайзу, вытащив её из ножен с той заботливой неторопливостью, с какой старик разворачивает письмо из прошлого.

Наши взгляды вновь встретились. Я открыл было рот — возможно, чтобы что-то сказать, чтобы найти слова, которые могли бы изменить хоть что-то в этом хрупком, рассыпавшемся на кусочки мире. Но ничего не прозвучало.

Я поднял клинок.

И, в следующую секунду, опустил его.

Брызги крови окатили моё лицо, оставляя на коже следы, которые, казалось, не смогут смыть ни дождь, ни время. Девочка упала, без звука, словно последняя снежинка, растаявшая до того, как её успели заметить.

На миг мне захотелось закрыть глаза. Сделать вид, что всего этого не было.

Забыть.

Не видеть.

Не слышать.

Не помнить.

Но все же я оставил их открытыми. Потому что должен был. Потому что обязан был впитать в себя каждую жизнь, которую заберу сегодня. Их лица, их кровь и кости станут фундаментом той жизни, в которую я собирался упрямо шагнуть — жизни, сплетённой из лжи и лицемерия.

Я поднял взгляд, глубоко вдохнул воздух, тяжёлый от пепла и тоски, и сделал шаг вперёд, оставляя за собой лишь тонкую алую дорожку — след, который никто не станет искать.

Медленно я подходил к каждому из жителей деревни и убивал их. Моя рапира окрасилась кровью, как и сам я. Ранее чистая одежда начала постепенно принимать багровый оттенок от моих действий.

Они поняли, что происходит, лишь когда было уже слишком поздно. Некоторые пытались сопротивляться — бросались на меня в приступе горя или безумия, среди них мелькали и те, кого называли предателями. Но всё это не имело значения. Мой клинок разрезал воздух, а вместе с ним — жизни, будто тонкую бумагу, не различая ни возраста, ни статуса.

Я шёл вперёд, не останавливаясь. Старики, рыдающие над телами детей; матери, прикрывающие своих чад дрожащими руками; мужья, умоляющие принять их жизни вместо любимых — ничьи мольбы не достигали моих ушей. Лезвие продолжало свой путь, холодное и безмолвное, словно сама смерть, не ведающая сомнений. Никто не мог скрыться. Никто не был пощажён.

Резня длилась несколько часов, но время словно растянулось в бесконечность. Когда наконец крики стихли, в опустевшей деревне осталась лишь одна женщина. Ей было чуть больше тридцати, не больше. Она вышла на площадь, опустилась на колени и замерла. В её глазах не было страха — только пустота, глубокая, как ночное небо после дождя.

Я приблизился медленно, шаг за шагом, ощущая тяжесть клинка в руке. Она подняла взгляд, когда я занёс рапиру, но даже тогда в её лице не дрогнуло ни единой мышцы. Лишь губы, влажные от слёз или утренней росы, слегка приоткрылись.

— Сегодня ты отнял сотни невинных жизней… Надеюсь, оно того стоило.

Её голос был тихим, почти шёпотом, но каждое слово падало, как камень в бездонный колодец. В нём не звучало ни ненависти, ни гнева — только бесконечная печаль, словно отголосок далёкого ветра.

— Ты ненавидишь меня? — спросил я впервые за всю эту бойню.

Она едва заметно покачала головой.

— Нет… Мне просто жаль тебя. Потому что с этого дня твоя жизнь станет Трагедией.

Я усмехнулся — лёгкая, почти невесомая улыбка, будто последний луч солнца перед грозой.

— Тогда я приму это с благодарностью.

Лезвие опустилось — последний удар, тихий, как вздох. Женщина рухнула на землю, её тело слилось с грязью под ногами, будто и не было её вовсе. А затем… колени сами подкосились. Я упал, ощутив холод сырой земли сквозь ткань, и медленно поднял взгляд.

Небо ответило мне.

Оно потемнело, сгустилось в тяжёлую пелену, словно сама вселенная отвернулась от этого места. И тогда полился дождь — не яростный ливень, а монотонный, бесконечный, словно слёзы какого-то бога. Капли стекали по лицу, смешиваясь с тем, что осталось от крови, от усталости, от чего-то ещё, чему я не мог подобрать имени.

Деревня больше не дышала. Ни криков, ни стонов — только шелест дождя, омывающего грехи, которых уже не исправить.

В тот день я стал убийцей, жертвой и сведетелем.