Рафаэль Эрхарт

Мы пробирались сквозь останки подземной лаборатории, где каждый шаг отдавался эхом в пропитанной сыростью темноте. Единственным ориентиром служила тень туннеля, предположительно ведущего наружу. Лишь благодаря нашей подготовке, врождённой интуиции воина и умению чувствовать флюктуации маны, мы с Эрин могли уверенно различать направление и избегать ловушек в этом хаотичном пространстве.

Используя ману для усиления ног и ауру для стабилизации движений, мы стремительно отталкивались от стен, скользя вперёд, словно по канве, натянутой меж теней. Спустя несколько минут бесшумного движения, перед нами возникла старая деревянная лестница, ведущая наверх. Быстро взбежав по ступеням, мы пробили каменный завал, подпирающий выход, и, не теряя времени, выскользнули наружу.

Мир за пределами подземелья напоминал сновидение — столь ясное, что граница между реальностью и иллюзией казалась размытым мазком на полотне художника. Мы вышли на вершину пологого холма, где ветер, насыщенный солоноватым ароматом морского бриза и пряной свежестью лотосов, играл лепестками, словно приглашая к танцу. Всё пространство вокруг было усыпано этими цветами — их лепестки отливали жемчужным светом, словно отражая саму суть ночи. Луна, царившая в вышине, окрашивала облака в серебристо-синие тона, будто сотканные из миражей.

Внизу раскинулся порт Гаттира, и его огни, тёплые и живые, мерцали как далёкие костры в бескрайних землях человеческого присутствия. Они манили взгляд и одновременно отчуждали, как напоминание о том, что мы оставили позади. На самом краю холма, где ветер уже начинал сплетать узоры в травах, стоял силуэт — мужчина с длинными эльфийскими ушами, украшенными тонкими серьгами, поблёскивающими при каждом едва уловимом движении. Его изумрудные глаза отражали свет луны так, что казались двумя кусочками застывшего рассвета.

В его присутствии даже пространство будто замирало, наполняясь ощущением чего-то великого и неосязаемого, как тишина перед падением капли воды в пруд.

Он стоял молча, почти отстранённо касаясь цветка лотоса, едва уловимо улыбаясь. Казалось, что он растворился в этом моменте — в вечности, где человек не более чем наблюдатель, а не творец.

Слова Ренальда о его харизме вовсе не были преувеличением. Всё его существо — от осанки до самого взгляда — говорило о личности, способной разрушать и возвышать одним лишь жестом. И всё же сложно было представить, что именно этот эльф стоял за тем, что мы обнаружили в борделе. Эта бездна лицемерия казалась несовместимой с лотосами у его ног.

Эрин приблизилась ко мне, и в этот момент с её капюшона спрыгнула Харуми — наша кицунэ, ранее дремавшая. Едва почувствовав ауру чужака, она мгновенно преобразилась в свою истинную форму: изящная трёххвостая лиса, каждый её хвост теперь мерцал слабым серебристым светом, добавившийся после недавнего турнира.

Насторожённо ступая вперёд, она встала между нами и эльфом, готовая защищать. Я тихо провёл рукой по её мягкой шерсти, поглаживая и успокаивая.

— Мальчик, ты знаешь, что означает лотос на языке цветов? — нарушил молчание эльф голосом, настолько спокойным и мелодичным, что его слова казались частью самого ночного ветра.

— Понятия не имею, — ответил я, начиная осторожно приближаться.

Эрин и Харуми шли следом, как единый слаженный механизм, готовый к молниеносной атаке.

Мужчина скользнул по нам взглядом, его губы изогнулись в лёгкой, почти невесомой улыбке, и он вновь обратил взор к горизонту.

— Этот цветок высоко почитается среди монахов восточных земель, — начал он, всё так же мягко касаясь лепестков. — Для них лотос символизирует путь духа, его пробуждение и чистоту. Он — отражение внутреннего мира, способного расцвести даже в грязи.

Я невольно посмотрел на усеянный лотосами склон холма. Их было множество, и каждый лепесток казался будто вырезанным из лунного света. Однако за словами эльфа скрывался другой смысл, ускользающий, как дым в безветренную ночь.

— Понятно… — начал было я, но прежде чем успел закончить мысль, в разговор вмешалась Эрин.

— И ты называешь этим «путём духа» то, что мы увидели внизу?! — резко и агрессивно бросила она, с трудом сдерживая ярость.

Однако её выпад не вызвал у мужчины ни раздражения, ни страха. Он лишь мягко улыбнулся, как родитель, наблюдающий за вспышкой упрямства своего ребёнка, — с терпением, но и с определённой долей печали в глазах.

— Ты права, девочка. То, что ты увидела внизу, не имеет ничего общего с «чистотой» человеческой природы. Напротив, это её гниль, воплощённая в самой мерзкой форме.

— Если ты это понимаешь, то зачем всё это устроил?! Ты хоть представляешь, через что прошли те, кого ты поработил?! Их мучили, насиловали, спаивали и ломали день за днём! А ты! — голос Эрин дрожал от ярости, — ты просто смотрел, наслаждаясь этим, купаясь в собственной похоти!

Я молча наблюдал за реакцией Хелиона, не вмешиваясь в вспышку моей спутницы. Конечно, я контролировал её эмоциональный порыв и был готов остановить её, если ситуация грозила перерасти в бой — исход которого, при всей нашей силе, был бы предсказуем и печален.

Пока он позволял нам говорить, я позволял Эрин выплеснуть накопившееся.

— Практически всё, что ты сказала, правда, — неожиданно спокойно произнёс Хелион.

От этих слов девушка инстинктивно сделала шаг назад, словно усомнилась в реальности происходящего.

— Что ты сказал?.. — её голос задрожал, но не от страха, а от когнитивного диссонанса.

— Я согласен с каждым твоим словом, — повторил он, без малейшего колебания.

— Т-тогда зачем ты это делал?!

Слова Эрин звучали как обвинение, обнажающее отсутствие логики в действиях эльфа. И я, в каком-то смысле, мог понять её. Будь мне снова десять — ментально — я, возможно, тоже впал бы в ступор. Но теперь я старался мыслить шире и спокойнее. Было очевидно, что Хелион не пришёл сражаться. Его цель заключалась в ином. Вопрос был — в чём?

— Видите ли, — начал Хелион, не спеша, будто лист, падающий в тихую гладь пруда. — То, что я размышляю о цветах, вовсе не делает меня чистым или добродетельным.

Он развернулся и пошёл вдоль поля, его шаги были столь лёгкими, что казалось, он скользит по лепесткам, не задевая ни один из них.

— Я такой же порочный, эгоистичный и уязвимый, как и все остальные в этом мире. Я злюсь. Я обижаюсь. Я ненавижу.

Его взгляд на мгновение задержался на нас, а затем вновь опустился к цветам лотоса.

— То, что вы видели внизу, — это результат моей порочности. Я не ищу оправданий и не перекладываю вину на других.

— То есть... всё, что происходило в борделе — это всего лишь отражение твоих греховных желаний? — уточнил я, желая убедиться, что правильно понял.

На мои слова Хелион кивнул коротко, но уверенно.

— Именно так. Ни больше, ни меньше, — спокойно подтвердил он. — Я ненавижу эльфов больше всех существ на этом континенте. Именно поэтому я сделал это.

— А наркотик?

— Наркотик — лишь побочный эффект, — ответил он, всё ещё не отрывая взгляда от лотоса. — В нём заключена вся суть ложного благородства, которым кичится эльфийская раса.

Тогда если всё настолько очевидно, в чём же заключается суть этого диалога? Выходит, что наши роли давно определены: он — преступник, а мы — те, кто пришёл вершить правосудие, или хотя бы его подобие. Арестовать, а если потребуется — уничтожить. Всё кажется логичным... но именно это и тревожило.

Меня не покидало ощущение странного несоответствия. Будто в этой сцене, тщательно выстроенной кем-то другим, что-то выбивалось из ритма, словно некий скрытый подтекст оставался вне поля зрения.

— Сутизна, — вдруг спокойно произнёс эльф.

Словно удар молота с глухим эхом отозвался в моей голове.

[Ты такой забавный, Рафаэль Сутизна.]

Именно так назвал меня тот, кто подарил второй шанс. Тот, кто провёл через вуаль смерти, оставив лишь имя и воспоминания.

Откуда он знает? Внутри мгновенно всё сжалось. Я тут же обернул тело плотной оболочкой ауры, вплетая в неё нити маны. Харуми почувствовала это инстинктивно и встала в стойку: три хвоста распушились, когти блеснули маной. Только Эрин на мгновение осталась в ступоре, не успев уловить смысл происходящего.

— Что ты только что сказал? — твёрдо спросил я, не сводя с него взгляда.

На лице мужчины впервые появилась настоящая, искренняя улыбка — не игра, не маска, а тень воспоминания о чём-то личном.

— У лотоса есть ещё одно значение, о котором я умолчал.

Он сделал шаг вперёд — неуверенно, будто колебался. Затем второй, уже более решительный. И прежде чем я успел отреагировать, он оказался вплотную рядом, сократив расстояние, словно преодолел его не телом, а намерением.

— …Перерождение, — прошептал Хелион так тихо, что даже ветер едва ли уловил его голос.

Я резко двинулся, вскинув руку, собирая ману в ладони с такой концентрацией, что воздух вокруг будто задрожал. Внутри нарастал импульс, стремящийся вырваться наружу. Я собирался нанести удар — прямой, быстрый и мощный, — но в следующее же мгновение всё изменилось.

Эльф рассыпался в лепестки.

Его фигура, до этого казавшаяся незыблемой, исчезла в вихре светящихся частиц, оставив после себя лишь пустоту и тонкий аромат лотоса, напомнивший о дожде на мраморной поверхности. Казалось, что само пространство на мгновение искривилось, будто реальность позволила себе роскошь пошутить.

Лепестки кружились в воздухе, отражая тусклый свет луны и создавая иллюзию, будто мы стоим посреди сцены, освещённой прожекторами невидимого театра. В этом вихре было что-то гипнотизирующее, и я инстинктивно застыл, позволив себе секунду созерцания.

— Весь мир — театр, а люди в нем — актёры… но кто же тогда главный герой? — донёсся голос сквозь ночной туман.

— Наслаждайся детством, Рафаэль. Ведь участь, уготованная тебе, куда сложнее, чем жизнь любого обычного ребёнка Эрхартов.

Лепестки лотоса закружились вокруг нас, подсвеченные лунным светом, а затем осыпались на землю.

И тишина вновь окутала холм. Густая, вязкая, почти осязаемая. Мы остались стоять, не зная — исчез ли он… или просто стал частью этой ночи.