Пов Автора

Будучи ребёнком, происходившим из самого скромного дворянского рода, Калус Ленокс провёл своё детство не в нужде, но и не в роскоши. Его семья не славилась великими подвигами, а фамилия Ленокс редко звучала на балах или при дворе. Она не несла за собой легенд, но хранила достоинство и честное имя.

Его отец был офицером, состоявшим на службе у главной семьи Хафельто — ветви Эрхартов. Хотя он не имел звания рыцаря, благодаря своей преданности, усердию и неподдельной любви к стране, ему удалось получить дворянский статус без наследного титула и занять пост начальника городской стражи в Гаттире — городе, где он родился и вырос.

Мать Калуса вела куда более мирную, но не менее важную жизнь — она пекла. Благодаря сбережениям семьи и помощи от отца, а также поддержке дедушек и бабушек, им удалось открыть небольшую, но уютную пекарню. Пока отец патрулировал улицы, мать с любовью пекла хлеб, булочки, пироги, да такие, что запах выпечки разносился по всей округе, собирая горожан в тёплую очередь за свежеиспечённым счастьем.

Для Калуса родители были не просто семьёй — они были его миром. Отец — строгий, но справедливый. Он верил во второй шанс, не спешил карать провинившихся, но, если прощение не заслуживалось, приводил наказание в исполнение с достоинством и по закону. Он не поднимал голос зря, но каждый его урок оставался в памяти надолго.

Мама же была воплощением мягкости и уюта. Она обнимала сына, когда ему было тяжело, приговаривая с улыбкой:

— Не плачь, родной. Если ты загрустишь, я тоже начну грустить. А если мы оба будем грустить — вдруг нас унесёт Северный ветер?

Он так и не понял, что она имела в виду, говоря про Северный ветер, но, когда её ладонь ласково проходилась по его голове, сердце замирало, и даже самые мрачные детские тревоги отступали. В такие моменты казалось, что весь мир становится мягче и безопаснее.

Пекарня быстро обрела популярность. Жители Гаттира тянулись к ней не только ради выпечки — их манила сама атмосфера. В этой семье было что-то притягательное: свет, исходивший не от свечей, а от душевной теплоты. Даже те, кто не знал Леноксов лично, невольно улыбались, проходя мимо их заведения.

И в этом тихом, почти идиллическом уголке рос Калус. Он не знал роскоши, но знал любовь. Не обладал драгоценностями, но имел счастье. Каждое утро начиналось с общего завтрака, за которым вся семья делилась планами и историями, после чего он отправлялся в школу. Там он смеялся с друзьями, учился с увлечением и с детской серьёзностью мечтал о будущем.

Он мечтал стать чиновником — не ради власти, а ради возможности помогать людям, улучшать их жизнь. После школы он возвращался домой, помогал маме в пекарне, одновременно делая домашние задания, а с возвращением отца вечер наполнялся звоном мечей и запахом ужина. Они тренировались вместе: отец учил его фехтованию, а иногда вместе латали забор или чинили крышу. Это была жизнь, в которой не было золота, но было всё остальное, что делает человека счастливым.

Так прошли его двенадцать лет — в тепле родного дома, среди запаха свежей выпечки и утренних улыбок. Всё шло своим чередом, пока в один из выходных дней их жизнь не нарушил визит. На пороге появились мужчины в дорогих костюмах. Их строгий, молчаливый вид не предвещал ничего хорошего. Маленький Калус не знал, кто они такие и чего хотят, но достаточно было взглянуть на лицо отца и матери, чтобы понять: что-то пошло не так.

Мать тут же подошла к сыну и обняла его, как будто пыталась защитить от чего-то невидимого, угрожающего. Отец, наоборот, присел рядом, положил руку ему на плечо и мягко произнёс:

— Всё будет хорошо.

Но в этом «хорошо» была пустота. Словно он пытался убедить не сына, а самого себя.

Уже спустя несколько дней Калус стал замечать перемены. Людей в пекарне стало меньше, а происшествий в городе — больше. Отец всё чаще задерживался на работе, иногда не успевая даже на обед, а мать, наоборот, теперь всё чаще оставалась без дела, готовя выпечку в надежде, что кто-то заглянет. Но дверь оставалась закрытой.

Казалось бы, что в этом особенного? Бывает, спад в торговле. Но даже ребёнку было понятно: если нет покупателей — это не повод переставать печь. Ведь вдруг кто-то всё-таки зайдёт, а на полках пусто, или, что хуже, — лежит зачерствевшее. Репутация — дело тонкое, и они не могли позволить себе потерять её.

Но как бы мать ни старалась, гости не приходили. Отец стал молчаливее, взгляд его сделался усталым. И спустя два месяца они вынуждены были закрыть пекарню. Мать сосредоточилась на доме и воспитании сына, стараясь сохранить хотя бы подобие уюта. Отец всё чаще пропадал на патрулях, словно пытаясь искупить что-то.

Жизнь стала тяжелее, но она всё ещё оставалась жизнью. До той ночи.

Это случилось, когда отец в очередной раз ушёл на ночной патруль. Кто-то пробрался в их дом и поджёг его. Причём сделал это хладнокровно — запер двери и окна снаружи, не оставив шанса на побег. Это был не несчастный случай. Это было предупреждение… или казнь.

Огонь распространился молниеносно, как будто здание было пропитано маслом. Мать, проснувшись от запаха дыма, сразу же бросилась в комнату Калуса, но вход был завален обломками, а пламя уже жадно облизывало стены. Но даже это не остановило её. Не думая о себе, она пыталась добраться до своего сына.

Сквозь жар и пепел она начала отодвигать раскалённые балки, несмотря на ожоги. Калус тоже звал её, пытался пробиться наружу, кашляя от дыма. После долгих минут, казавшихся вечностью, ей удалось открыть путь. Она схватила мальчика и вместе они бросились к единственному ещё не обрушившемуся окну. Но и оно было закрыто снаружи.

Они изо всех сил навалились на преграду. Ребёнок и мать, в отчаянной синхронности, отталкивали подпоры, и, наконец, удалось — они выбрались. Оказавшись на улице, Калус упал на колени, судорожно вдыхая свежий воздух. Лёгкие горели, перед глазами всё плыло.

Люди уже подбегали с ведрами, пытаясь спасти дом. Кто-то звал стражу. Всё было размытым и далёким, пока Калус не очнулся от внутреннего зова. Он оглянулся в поисках матери. Его сердце сжалось.

Мама лежала на земле неподвижно. Он подбежал к ней, опустился на колени, пытаясь разбудить. Но её руки — сплошные ожоги, лицо покрыто сажей, из носа текла кровь. Её грудь едва заметно поднималась.

Мальчику не нужно было быть врачом, чтобы понять — она умирает. Это чувствовалось в каждом её вдохе, тяжёлом, рваном, будто сама жизнь уже теряла хватку. Но несмотря на боль, несмотря на обожжённую кожу и кровь, стекавшую по виску, на её лице цвела улыбка. Улыбка матери, которая видит, что её ребёнок жив.

Келус отчаянно пытался спасти её. Его руки дрожали, но он вспоминал всё, чему учили в школе: искусственное дыхание, массаж сердца, базовые приёмы первой помощи. Он делал всё правильно, как учили, как было написано в книжках, как рассказывали на занятиях. Но тело матери оставалось неподвижным. Реальность была куда жестче теории.

Он начал кричать. Громко, истерично, надрывая горло от боли и ужаса. Звал на помощь, звал людей, которые стояли поблизости. Он видел их — людей с вёдрами, с ошарашенными взглядами. Но никто не двинулся. Они просто смотрели, будто не могли поверить, будто не хотели вмешиваться в чужую трагедию, словно она была сценой в пьесе, которую лучше досмотреть молча.

И тогда она — его мама — в последний раз коснулась его щеки. Её пальцы были обожжёнными, но тёплыми. Взгляд мутнел, но был всё ещё наполнен любовью. И голос — охрипший, едва слышный, словно шелест сухих лепестков под ногами:

— Я рада, что ты не пострадал, милый.

Её рука медленно опустилась. Последний вздох растворился в воздухе. И всё, что осталось — это пустота, густая, холодная, заполняющая каждую клетку.

Келус сидел на коленях, не веря в происходящее. Мир вокруг продолжал жить: огонь догорал, люди суетились, ночь становилась глубже. Но его время остановилось. Навсегда.

Единственное, что выдернуло его из безмолвного ступора, — это отец. Он подбежал к месту пожара, схватил сына за плечи и начал отчаянно трясти, пытаясь услышать хоть что-то, увидеть хоть проблеск реакции. Но всё было тщетно. Калус словно выпал из реальности, его взгляд был пуст, он отказывался верить в происходящее.

Ещё каких-то несколько месяцев назад всё было иначе. Вечера проходили за общим ужином, приготовленным матерью, за разговорами о пустяках, о погоде, о школе, о хлебе с корицей. Это было так обыденно — и в то же время бесценно. А теперь… мама лежит на холодной земле, не дышит, дом, наполненный воспоминаниями, обращён в пепел, а он, мальчишка, ничем не может помочь. Ни себе, ни отцу.

Потом были похороны. Пустые. Печально безмолвные. Кроме Калуса и отца, на кладбище не было ни души. Даже те самые доброжелательные соседи, что улыбались им каждое утро, не пришли. Даже священник не счёл нужным явиться.

С этого момента отец замкнулся. А Калус, прежде весёлый и открытый ребёнок, потух. Его глаза потемнели, улыбка исчезла, и вместе с ней ушла его прежняя школьная жизнь. Раньше он был душой компании — сейчас его избегали. Шрам, оставшийся после пожара на левом глазу, стал мишенью для шёпотов. Друзья, с которыми он делился сдобными булочками, теперь перешёптывались у него за спиной, придумывая истории, полные нелепых страхов и сплетен.

Однажды отец взял его за руку и повёл к дому родителей — дедушки и бабушки Калуса. На прощание он лишь сказал, что должен выполнить кое-что важное. Калус не стал задавать вопросов. В его взгляде — лёгкое сомнение, в сердце — крохотная надежда:

— Может, он нашёл в себе силы?.. Может, теперь всё станет лучше?

Но на следующий день газеты запестрили заголовком:

«Начальник городской стражи устроил резню на приёме у аристократов»

По словам статьи, отец Калуса пробрался в особняк одной из знатных семей и пытался напасть на участников торжества. Он был обезврежен и убит на месте, не успев даже приблизиться к своей цели. Так пал последний близкий человек, который связывал Калуса с его прежней жизнью.

И с этого момента, мальчик остался один. Совсем один.