Рафаэль Эрхарт

Я спустился на второй этаж, туда, где сидели оставшиеся гражданские, и, не торопясь, осмотрелся. Их взгляды сразу встретили мой — никто не пытался спрятаться, убежать или притвориться мёртвым. Они просто встали и молча ожидали, будто не надеялись на чудо, но всё ещё ждали ответа, которого не могло быть.

Как и приказывал ранее, они остались на месте, не покинули здание даже тогда, когда в нём раздался взрыв, а воздух наполнился гарью и жаром. Проверив пространство через ману и обострённое восприятие, я убедился — ни один человек не ушёл, число не изменилось, всё соответствовало тому, что должно было быть.

И хотя разум это принимал, внутри всё равно что-то дрогнуло. Страх не смог победить их послушание — не потому, что они были храбры, а потому, что страх перед властью оказался сильнее страха перед смертью. Возможно, именно тирания Тена сломала в них инстинкты, превратив волю в привычку повиноваться, как это однажды случилось с родителями Калуса — наказанными за протест.

И всё же, несмотря на эту жестокую преданность, я знал: она пропадёт зря.

— М-мы можем уже уходить?.. — робко спросила женщина, сделав шаг вперёд.

Её голос дрожал, как лист на ветру, в нём слышалась не надежда, а скорее попытка понять, осталась ли ещё дорога, по которой можно пройти живыми.

Я ничего не ответил. Не потому, что не знал, что сказать, а потому что не хотел лгать — даже тишиной. Обычно в такие моменты, когда внутри нарастает глухая тяжесть, я машинально тянусь за леденцом, позволяя сладости или кислому вкусу зацепить рассудок, очистить его, словно сквозняк, проносящийся по запертой комнате. Это всегда помогало сосредоточиться и отгородиться от всего лишнего. Но сейчас… даже этого мне не хотелось.

Перед глазами всплывали лица тех, кого я когда-то убил. Они появлялись не как воспоминания, а как отпечатки, вдавленные в саму суть моего существования. Дети, не успевшие сказать своё первое слово. Старики, едва поднявшие глаза. Женщины с округлившимися животами, сжимавшие руки на том, чего уже не будет. Я не делал различий — и это было не добродетелью, а жестокой пародией на справедливость.

Я обменял их жизни на свою, и, кем бы я ни пытался быть сейчас, этот выбор остался со мной. Он не ослаб — он просто затаился.

Сегодня я собирался сделать то же самое. Убить тех, кто был обычен, у кого не было оружия, магии, званий или силы. Я знал, что не смогу оправдать это даже перед собой. Именно поэтому я не позволял себе ничего, что могло бы сделать происходящее легче. Я не должен отвлекаться. Я не имею права облегчать боль, которую сам причиняю.

Мои глаза должны видеть смерть. Уши — слышать каждое слово, каждую попытку сохранить достоинство. Запах горящего дерева, крови и страха должен остаться со мной навсегда. Я не хочу, чтобы это когда-нибудь перестало болеть. Потому что, если боль исчезнет — исчезнет и мое доказательство жизни.

Медленно, будто каждое движение отрывалось от моей воли с усилием, я поднял рапиру. Женщина, стоявшая передо мной, посмотрела на сверкающее лезвие с выражением тревоги и молчаливого непонимания — как человек, который вдруг осознал, что был приглашён не в разговор, а в приговор.

Ей было около сорока. Морщины уже начали оставлять на её лице тонкие линии, не старящие, а скорее придающие выражению усталую теплоту. В тёмных волосах прятались первые нити седины, словно сдержанный шёпот времени, который она ещё не слушала.

Краем глаза я заметил тонкое обручальное кольцо на её правой руке. И без объяснений стало ясно: у неё был муж. А, возможно, и дети. Подтверждение не заставило себя ждать — за её рабочим столом, с которого она только что поднялась, стояла фоторамка. На снимке она — моложе, с мягкой улыбкой — обнимала мужчину, который казался немного старше, но чья рука лежала на её плече с той же уверенностью, с какой дерево охраняет свои корни. Между ними — двое детей, почти зеркальные отражения родителей. Старшая сестра и младший брат, счастливо смеющиеся, как будто само мгновение решило оставить их счастье на вечную память.

Я сглотнул. В груди что-то сжалось, но не разжалось. И, как будто всё это было необходимо лишь для того, чтобы я понял, что теряю и кого отнимаю, я резко опустил Аделайзу.

Мой клинок разрезал её тело наискось — медленно, с влажным, липким звуком, от которого в висках стучало сильнее, чем от собственного дыхания. Брызги крови ударили мне в лицо, но я не закрыл глаза. Женщина открыла рот, будто хотела что-то сказать. Возможно, имя. Возможно, просто выдох. Но голос не успел родиться — она уже падала, не сопротивляясь, как будто и в этом жесте оставалась последняя вежливость.

Тело рухнуло на пол, оставляя за собой широкую лужу крови, которая тут же начала растекаться, как чернила по бумаге.

Присутствующие, до того оцепеневшие, начали медленно отступать. Один за другим, в хаосе личных катастроф, они перестали быть людьми — стали телами, трясущимися от ужаса, глазами, искаженными паникой. Кто-то закричал — пронзительно, отчаянно, по-настоящему — и этим криком сорвал завесу тишины.

— ААААА!!

Каждый из них реагировал по-своему — не столько на смерть, сколько на её близость. Один, потеряв контроль над телом, рухнул на колени, словно подломились опоры, на которых держалась его реальность. Другой, прижав руку к губам, не смог сдержать рвоту — не от ужаса, а от того, что всё это происходило не где-то в далёком сне, а здесь, сейчас, рядом. Третий метался из стороны в сторону, как запертая птица, не способная принять, что клетка давно захлопнулась.

Но я не мог позволить ни одному из них сбежать. Не потому что желал их смерти, а потому что бежать от неё было бы предательством — прежде всего себя.

Я протянул руку, и потоки маны, бесцветные, как и мои мысли, закрутились в воздухе. Холод, подчинённый моей воле, мгновенно обрушился на пространство. Из ничего выросли массивные глыбы льда, замыкая собой каждый выход, перекрывая путь наружу, словно сцена, которую больше нельзя покинуть.

Не спеша, будто каждая секунда тянулась дольше прежней, я шаг за шагом продвигался вперёд, убивая всех, кто попадался на пути. Зал, где ещё утром выдавали документы, оформляли справки и раздавали номера в очередь, теперь напоминал не учреждение, а сцену, где разворачивалась безмолвная трагедия, поставленная моими собственными руками.

Каждый раз, обрывая очередную жизнь, я ощущал тяжесть — вязкую, оседающую в груди. Я не пытался от неё избавиться. Напротив — позволял ей оставаться, разрастаться внутри, напоминая, что я всё ещё жив и что каждое движение клинка — это не просто техника, но выбор. В лицах погибающих я видел страх, растерянность, попытки договориться или сопротивляться... но все они исчезали одинаково — без шанса на спасение.

— Зачем вы это делаете? — раздался дрожащий голос.

Передо мной стояла девушка — не старше двадцати. В её глазах читалась та наивная надежда, которую жизнь ещё не успела раздавить. Она сжала руки в кулаки, но даже это не скрыло следов усталости: на ладонях — мазоли от постоянной работы, под глазами — тени недосыпа.

— Мы... мы не виноваты. Я не совершала ничего плохого, — продолжала она, голос срывался, — я училась почти десять лет, чтобы получить эту должность. Я вкладывала всё, чтобы помочь своей семье. Моя мама тяжело больна... у меня есть младший брат... если нужны деньги — я найду... Только прошу, не убивайте. Я всё исправлю, если сделала что-то не так...

И, глядя на неё, я понимал: она действительно ни в чём не виновата. Её бы даже назвали примером для подражания в каком-нибудь школьном мотивационном буклете — упорная, добрая, преданная семье. Просто ей не повезло оказаться здесь, сегодня, и быть слишком честной, чтобы прогулять работу. Быть слишком правильной, чтобы отпроситься пораньше. Слишком живой, чтобы выжить.

Но это были лишь жалкие попытки найти смысл в бессмысленном. И она, вероятно, тоже его искала.

— Ты... ни в чём не виновата, — произнёс я, чувствуя, как внутри всё ломается, — Просто я… самый настоящий ублюдок.

Клинок снова прочертил воздух. Девушка упала, как и все до неё. Без крика и лишних слов. Без свидетелей, кто бы это запомнил.

А я продолжил идти — к тем, кто ещё остался. К тем, чьи жизни мне предстояло забрать.

Спустя некоторое время все закончилось.

Я стоял посреди зала, и сознание с трудом воспринимало происходящее. Мир вокруг будто сместился в сторону, потерял чёткость, стал похожим на старую фотографию с наложенным красным фильтром, придающим всему сцене излишнюю, почти театральную драматичность. Вот только это была не выдумка и не картина — это была реальность, моя реальность, созданная моими руками.

Я опустил взгляд на свою правую руку, в которой по-прежнему лежала Аделайза. Сталь лезвия, отражая тёмный свет пожара, казалась почти чёрной, и сама рука — будто не моя, чужая, вымазанная в крови до локтя, — тоже принадлежала кому-то другому. Я понимал, что кровь на ней — не моя, но внутри всё равно отзывалось глухой болью, словно я только что вырезал часть самого себя и наблюдал за этим со стороны, не в силах ни остановить, ни изменить ничего.

Тяжело выдохнув, я медленно повернулся к выходу и, едва пошевелив пальцами, развеял глыбы льда, преграждавшие путь. В следующее мгновение в помещение хлынул густой дым — взрыв наверху успел распространить пламя по всем этажам, и теперь огонь добирался до нас, словно подтверждая: даже здание хочет стереть то, что здесь произошло.

Я позволил себе ещё раз оглядеться. В зале, где когда-то помогали горожанам решать бытовые вопросы, теперь не осталось ни одного живого голоса. Только багровая тишина и треск горящих балок. Я видел эту картину не глазами, а чем-то глубже — тем, что запоминает навсегда. И хотел, чтобы она осталась во мне как напоминание. Не о вине. Не о боли. А о решении, которое я принял — один, без права разделить его с кем-либо.

Если в прошлой жизни я поступил так из безысходности, то теперь — это был мой собственный выбор. И тяжесть этого решения останется со мной навсегда.

Я вышел наружу, оставив за спиной хаос, запах крови и горелой бумаги. Прохладный воздух обрушился на меня неожиданно резким потоком — как будто сам мир хотел смыть с меня то, что я только что сделал. Ветер коснулся лица и на миг заставил закрыть глаза. Я ощущал его прикосновение как чей-то осторожный вопрос, заданный без слов, слишком мягкий, чтобы ранить, но достаточно явный, чтобы не заметить его было невозможно.

Ты уверен?

Я ничего не ответил. Просто стоял, позволяя тишине обволакивать меня, как будто она знала — любые слова сейчас были бы лишними. И чем дольше длилось это безмолвие, тем отчётливее приходило странное, почти незаметное ощущение, будто всё происходящее — это не только моя вина, но и моя обязанность. Будто я единственный, кому было позволено не отвернуться. Единственный, кто должен был остаться до конца. Это не было гордостью, нет — скорее, что-то похожее на тень спокойствия, проскользнувшую внутри, слишком лёгкую, чтобы её сразу уловить, но достаточно ясную, чтобы остаться.

Я не знал, как это назвать. Просто чувствовал — будто бы где-то глубоко в груди появилось пустое пространство, и оно начало заполняться чем-то, что не было ни сожалением, ни болью. Только тишиной. Холодной, но удивительно ясной.

В этой тяжести что-то начало менять своё очертание. Мысль, тихая и осторожная, зародилась в глубине сознания: если бы не я — кто тогда? Кто бы смог остаться до конца? Кто бы сделал выбор, когда на кону не просто жизни, а направление самого будущего? Я не хотел этого признать, но с каждым шагом становилось труднее отделить хладнокровие от необходимости, силу — от права, ответственность — от власти.

И, может быть, именно в этом и заключалась самая тонкая опасность. Я всё ещё говорил себе, что поступаю из нужды, из логики, из обязательства. Но где-то в глубине начала подниматься тень чего-то большего. Того, что шептало: "Ты один способен это выдержать. Ты один можешь."

Я сделал то, что должен был.

Я всё сделал правильно.

…Правда ведь?

Но ответа не последовало. Ни от мира, ни от неба, ни даже от меня самого.

И, может быть, именно в этом молчании что-то внутри меня незаметно сдвинулось.