Аврора Эрхарт

— Это что… братец?.. — нерешительно пробормотала Алиса, глядя в сторону распахнутых дверей.

— …

Я слышала её слова, но не могла ответить. Внешне это был Рафаэль — наш брат, которого мы знали с самого детства. Но человек, стоявший сейчас в проходе, казался другим. В его взгляде, в осанке, даже в том, как он держал рапиру, было что-то чужое. Мысли роились в голове, но я боялась задать хотя бы один вопрос. Единственное, что не вызывало сомнений — он прошёл через ад, и это было видно без слов.

Рафаэль сделал шаг вперёд.

Тот самый банкетный зал, где всего мгновение назад звучала музыка, смех и лёгкий гомон знати, теперь погрузился в тишину. Звук его шагов — глухой, размеренный, будто отмеряющий время — разносился по помещению, эхом отдаваясь в груди. Казалось, даже стены слушали. Никто не осмелился прервать эту тишину, ни один человек не решился заговорить.

Из-за его спины показалась Эрин — в руках она держала Харуми. Я машинально выдохнула, только сейчас осознавая, что до этого не дышала. Они были живы. Телохранительница шла следом за Рафаэлем, держась на расстоянии, будто понимая, что сейчас не стоит быть ближе.

Оказавшись всего в нескольких шагах от Алонзо, Рафаэль остановился. Молча поднял рапиру и, не раздумывая, с глухим звоном вонзил её в мраморную плитку пола. Звук удара разнёсся по залу, как раскат грома в безоблачный день. Кто-то тихо ахнул, кто-то поспешно отступил назад, но ни один из Эрхартов — от младшей Алисы до самой матриарха — не отвёл взгляда. Все смотрели на Рафаэля, внимая каждому его движению.

Он опустился на одно колено. Эрин сделала то же самое, оставив за ним ровную, выверенную дистанцию.

— Младший сын семьи, Рафаэль Эрхарт, прибыл доложить о выполнении порученного ему задания, — чётко и твёрдо произнёс он, обращаясь к патриарху. Его голос был спокоен, но в этой спокойной уверенности чувствовалась сталь.

Именно с этого момента тишина была нарушена.

— Что за задание он имеет в виду?.. — донёсся чей-то растерянный шёпот.

— Без руки и с мечом, залитым кровью... Это даже для Эрхартов слишком, — с иронией произнёс другой.

— Явиться в таком виде на банкет... варварство.

— Выглядит как человек, вернувшийся с бойни. Неужели так и есть?

— Может, это просто фарс. Подумать только, облился бычьей кровью — и в герои.

— Ха, а ведь на турнире выглядел достойно...

Голоса знати шептались, ироничные, осуждающие, почти смеющиеся. Каждое слово звучало как комариный укус — мелкий, но раздражающий. Я почувствовала, как на лбу напряглась вена. Хотелось сорваться, что-то крикнуть, но взгляд упал на Люциуса. Он молча наблюдал за Рафаэлем, как всегда — холодно, аналитично. А затем — Алея. Она перехватила мой взгляд и подмигнула. Этот короткий жест будто переключил что-то во мне. Я выдохнула и медленно разжала кулаки.

И всё же внутри оставался вопрос.

Что он делает?

С точки зрения этикета это верх неприличия — появиться на светском мероприятии в таком виде, ещё и с оружием в крови. Кроме отца, матери, меня и Алисы — никто в семье, насколько я знала, не знал о его задании. Так зачем так явно, на весь зал, заявлять о выполнении того, что большинству даже неизвестно? Что он этим пытается сказать?.. Или показать?

Ответы на вопросы так и не приходили в голову, как бы я ни старалась их найти. В какой-то момент, осознав, что дальнейшие размышления не принесут ничего, кроме тишины, я просто отстранилась от собственных мыслей и позволила себе наблюдать.

Отец смотрел на Рафаэля в молчании, будто пытался разглядеть за внешним обликом нечто большее. Его взгляд был спокойным, но в нём ощущалась сосредоточенность, словно он уже знал часть правды и лишь искал подтверждение. Затем, неспешно, он поставил бокал шампанского обратно на поднос слуги — капли с тонкого стекла скатились вниз, оставляя едва уловимый след. Он подошёл ближе.

— Подробней.

Одним-единственным словом он словно стер всё веселье, всё притворство, витавшее в зале ещё минуту назад. Раньше смеявшиеся аристократы мгновенно притихли — по выражениям лиц стало ясно: раз глава семьи не высказал ни слова осуждения в адрес Рафаэля, значит, перед ними не фарс. Более того — он требует объяснений.

— Как вы и приказывали, — начал Рафаэль, его голос звучал уверенно, но без напора, — мы с отрядом проникли в Гаттир. Под прикрытием разделились. Первая группа направилась в бордель, где, помимо производства наркотиков, происходили насильственные действия над рабами… включая детей.

— Ах… — чей-то сдавленный выдох прорезал воздух.

И это было неудивительно. Только самые низкие по нраву существа способны посягнуть на детей. Даже среди молчаливых наблюдателей чувства отвращения невозможно было скрыть.

— Я же направился на чёрный рынок, — продолжил Рафаэль, — место, где торговали похищенными артефактами, где процветала контрабанда и рабство.

Он замолчал, позволяя словам проникнуть глубже, осесть и обрести вес.

— Продолжай, — тихо сказал отец, и в этой сдержанности звучала сила.

— Всё прошло согласно плану. Мы поочерёдно уничтожили сначала рынок, затем бордель. Я лично ликвидировал управляющего рынком. Позже мы устранили и главу местной стражи.

— А бордель? — спросил отец, не отрывая взгляда.

— Там работала моя телохранительница, Эрин Старленс. Она возглавляла вторую группу.

При звуке своего имени девочка подняла голову и, не произнеся ни слова, сделала вежливый поклон, опуская взгляд к полу.

— Благодаря действиям Ренальда, одного из бойцов второй группы, они проникли внутрь, уничтожили лабораторию, а затем арестовали всех причастных аристократов и освободили людей.

— Что было потом?

— Пока Чинацу и ещё двое из моей группы занимались арестами и освобождением рабов с чёрного рынка, я успел вернуться, — начал Рафаэль спокойно, будто пересказывал события прошедшего дня, а не операцию на грани жизни и смерти. — Мы с Эрин без промедления отправились в мэрию. Там ликвидировали очаги сопротивления, изъяли документы, касающиеся всех махинаций и лиц, вовлечённых в преступную сеть — как на территории страны, так и за её пределами.

— Что случилось с мэром?

— Ликвидирован. Как и вице-мэр, — его голос не дрогнул, и в этой сдержанности читалась не холодность, а уверенность. — Доказательства их смерти, а также все необходимые документы находятся у меня. Всё сохранено в пространственном кольце. Кроме того, по завершении операции, я вызвал подкрепление — Рыцарь Сенгрим прибыл вместе со своим отрядом. Временным управляющим регионом мы назначили рекомендованного кандидата.

В зале вновь воцарилась тишина — плотная, но не напряжённая. Никто не спешил её нарушать, словно каждое слово сейчас могло прозвучать неуместно.

Мой взгляд скользнул к Люциусу. Он, подперев подбородок рукой, задумчиво смотрел в пустоту, явно погружённый в собственные мысли. Его отстранённость не была показной — скорее, привычной. Он редко делился тем, что происходит у него в голове, и, возможно, именно поэтому его молчание казалось даже уместным.

Эрик, как обычно, старался не показывать эмоций, но что-то в его взгляде выдаёт раздражение. Сдержанное, приглушённое, но всё же заметное. Не такое острое, как у Тео — того здесь даже не было, но его отсутствие ощущалось, словно в комнате не хватало ещё одного взгляда, полного напряжённого недовольства.

Селена, ради которой всё и было устроено, не выказывала никаких эмоций. Всё её внимание было сосредоточено на еде — методично, без суеты. Её спокойствие сложно было назвать безразличием, но и вовлечённостью оно не казалось. Рядом с ней стояла Мия. Её лицо оставалось таким же нейтральным, как и всегда, но на миг мне показалось, будто губы дрогнули, и на лице промелькнула хищная тень. Однако, когда я посмотрела снова, передо мной снова было прежнее, непроницаемое выражение. Возможно, это было всего лишь воображение.

Габриэль оставался неподвижен, как и прежде, — его молчание выглядело естественным. Он не скрывал эмоций, потому что не испытывал в этом необходимости. А вот Лилиана, напротив, и не пыталась ничего скрыть: в её взгляде читалась искренняя гордость, а лёгкая улыбка говорила сама за себя. Она явно была довольна тем, что её брат снова стал сильнее — даже несмотря на потерю руки.

Для такой маньячки, вечно одержимой погоней за силой, подобная реакция была вполне ожидаемой.

Эдриан просто наблюдал. Всё с той же лёгкой, чуть ленивой улыбкой, которая будто прочно закрепилась у него на лице. Похожее выражение я заметила и у Алеи — она стояла на другой стороне зала, не вмешиваясь, но наблюдая с не меньшим вниманием.

Спустя пару напряжённых минут, которые тянулись как вечность, тишину всё же нарушил голос отца. Он спокойно обратился к Рафаэлю, без тени лишних эмоций:

— Ты отлично поработал, сын.

Эти слова прозвучали просто, почти буднично, но эффект от них был мгновенным. В зале люди переглянулись. Даже те, кто обычно не терял самообладания, на миг растерялись. Эрик, как и прежде, сжал губы, но теперь — от злости. Алея закрыла глаза и едва заметно улыбнулась. Люциус тоже позволил себе слабую улыбку — не торжествующую, а скорее понимающую, словно мысленно произносил: "Это должно было случиться." Примерно то же выражение промелькнуло и на лице матери.

Это был первый случай, когда Алонзо публично назвал Рафаэля своим сыном. Причём не где-то в узком кругу, а перед лицами, которые представляли не только элиту страны, но и континента. До этого к нему относились по-разному: кто-то молчаливо принимал его как Эрхарта, кто-то — игнорировал, а для большинства он оставался кем-то чужим, несмотря на фамилию.

Но теперь всё изменилось. Если патриарх назвал его сыном — это было равносильно признанию. Он подтвердил его принадлежность к семье, не словами, а действием, которое не оставляло места для двусмысленности. Даже те, кто прежде строил интриги под прикрытием «отсутствия кровных уз», теперь не могли сказать ничего.

Более того, после турнира, где Рафаэль потерял руку, многие перестали воспринимать его как воина. Но сегодняшнее признание расставило всё на свои места. Вопросов больше не оставалось.

На моём лице невольно появилась улыбка — не издёвка, не насмешка, а скорее тихое восхищение тем, как ловко брат выстроил весь этот спектакль.

Так вот зачем всё это было?

Каждый раз ты умудряешься меня удивить.

Я бы никогда не подумала, что можно обернуть такую сложную, почти провальную ситуацию в свою пользу с такой хладнокровной точностью. Вряд ли кто-то ещё из нашей семьи решился бы на подобное — страх перед гневом отца сдерживал даже самых амбициозных.

Но теперь мне казалось, что именно Рафаэль, больше всех нас, понимает отца.

— В награду за выполненное задание, как и было обещано, ты получаешь Аделайзу — рапиру Третьего Патриарха, — сказал Алонзо.

— Благодарю, патриарх. Но позвольте попросить ещё кое-что.

— Хм? И что же ты хочешь?

— Я хочу, чтобы освобождённые рабы стали моими слугами.

Слова Рафаэля вызвали новый всплеск шепота в зале. Его прямолинейность не столько удивила, сколько поставила многих в тупик.

— Он что, теперь сам собирается делать с ними то же самое?..

— Кто его знает…

Но отец не выглядел раздражённым — скорее, заинтересованным. Он внимательно смотрел на Рафаэля, не перебивая.

— Все они изъявили это желание сами, — спокойно пояснил тот. — Поэтому я прошу разрешения и поддержки семьи. До тех пор, пока не стану Хранителем и не смогу содержать персонал самостоятельно.

— Хм… — Алонзо на секунду задумался, а затем вновь взглянул на него. — Хорошо. Но в таком случае, когда ты станешь Хранителем, ты примешь на себя регион Гаттира. Согласен?

— Как скажете, — тихо ответил Рафаэль.

О чём он, чёрт возьми, думает, соглашаясь на такую сделку?

Даже глупцу понятно — быть Хранителем в Гаттире скорее наказание, чем награда. Грязный, сложный регион, с сомнительной репутацией и нестабильным управлением. Никто добровольно туда не стремился.

Я не могла понять, почему Рафаэль принял это предложение. И, судя по выражениям лиц вокруг, в этом недоумении я была не одна. Даже Люциус — обычно невозмутимый — теперь смотрел на него внимательнее, чем прежде. Его взгляд был сосредоточенным, почти изучающим, будто он пытался сложить в голове недостающие части головоломки.

А затем... его глаза расширились.

Я не сразу уловила, что именно его так удивило. Но проследила за его взглядом — и тоже замерла.

Из-за того, что Рафаэль склонил голову, а длинные пряди волос спадали на лицо, большинство этого не заметили. Но с нашей стороны было видно отчётливо.

Он улыбался. И эта улыбка заставила меня вздрогнуть.