66

 Нехотя подчинившись её указанию, Джед стал снова вращать ворот, всем своим видом словно говоря: «Вот моё слабое место, смело бейте сюда». Его лицо начало медленно бледнеть.

 — А твой дед, тот, что был прежним вождём, он нормально говорил, прежде чем онеметь? Его же собственные братья называли бесполезным калекой-заикой и вышвырнули прочь.

— Э… эт-то, это… — Джед попытался что-то возразить, но тут же крепко сжал губы.

— Ты сейчас подумал, что, возможно, проклятие - это не заикание, а вырванный язык, да?

 Видимо, она попала в самую точку: Джед, побледнев ещё сильнее, застыл с разинутым ртом. Е Чжу гневно сверлила его прищуренный взглядом.

— Если проклятие - это лишение языка, то почему Чорон не вырвал тебе его, как только увидел? И хочешь верь, хочешь нет, но, похоже, он даже не знал, кто ты такой. Я, разумеется, тоже не имела понятия, сын ты этого чёртового вождя или внук. Ты же не говорил, кто ты, так как мы могли знать? Мы что, предсказатели? Или вам говорили, что новые люди умеют читать мысли? Всё ещё думаешь, что на тебе проклятие? И что с того, что ты заикаешься? Умрёшь от этого или как? Ты ведь не принцесса, проклятая Чёрным Осколком, которая не могла видеть света всю жизнь, как ты мне рассказывал. Ты заикаешься, но можешь нормально есть своим ртом и вот так разговаривать со мной, так в чём проблема?

 Джед всё ещё не мог ответить. Он едва держался на ногах. У него было такое лицо, будто из него высосали всю кровь, как у жертвы вампира, которая вот-вот рухнет и рассыплется в прах. Глядя на него, Е Чжу внезапно ощутила приступ гнева. Но она злилась не из-за несчастного прошлого Чорона или из-за нелепых россказней о проклятии, в которые верили Джед и его семья.

— Ты вообще знаешь, что такое настоящее проклятие? — жёстко спросила она. — Проклятие… это когда ты желаешь чего-то и ради этого предаёшь других, чтобы заполучить то, чего хочешь. Навлекаешь на кого-то беду, а сам получаешь желаемое. Но… но даже если ты добился своего, пройдя по чужим головам, много ли радости тебе это принесёт?

Е Чжу горько рассмеялась, думая о своей несчастной судьбе, и её раздражённый смех жутко раскатился по тёмному туннелю. Джед, с пустым взглядом крутивший ворот, словно заведённая кукла, медленно поднял голову и посмотрел на неё.

— Даже если хочешь жить… даже если один выживешь среди всех этих смертей, просто потому, что очень хочешь ещё пожить, много ли счастья это принесёт?! А?!

— Ле-ле-леди…

 Плакать от этой невыносимой ситуации хотелось ей, но Джед, который так легкомысленно говорил про проклятия, выглядел ещё более расстроенным. У неё раскалывалась голова. Если раньше было просто противно, то теперь её трясло от раздражения.

— Вот что значит быть проклятым - выживать в одиночку, предавая других, неважно, сдохнут они или нет! Может, Чорон убил твоего деда, отца или тебя? Он сделал ещё что-то, кроме того, что вырвал язык? Да лишиться языка - это же не смерть!

Джед замешкался и уже хотел снова опустить голову, но Е Чжу заорала на него:

 — Почему не отвечаешь? Было такое?!

Было?! Было, было, было… бы…

 Эхо, пронёсшись по туннелю, гулко вернулось обратно, и Джед, вздрогнув, испуганно замотал головой. Его рука, вращавшая ворот, заметно ускорилась от напряжения. Е Чжу свирепо следила за его быстрыми движениями, но через несколько минут, когда глаза заболели так, словно вот-вот вывалятся, она расслабилась и снова прислонилась к железным прутьям.

— Чёрт, и зачем было приплетать эту дурацкую чушь про проклятие?

 Кажется, она напрасно растратила эмоции в такой важный момент. Не скрывая своего раздражения, она выдохнула сквозь приоткрытые губы, а затем медленно опустила и подняла веки, успокаивая резь в глазах. Между ними воцарилась тишина. Это была не та неловкая тишина, как прежде, когда невыносимо хотелось сказать что угодно, лишь бы её нарушить. Скорее это была передышка. Такая, во время которой размышляешь о тайне проклятия вождя и злишься. В голове всё спуталось, словно клубок наэлектризованных проводов. Е Чжу плотно сомкнула веки. Перед закрытыми глазами стояла непроглядная тьма без единого проблеска света, которая была, как и всегда, словно её собственный путь в никуда.

— Э-э, знаете, к-когда б-бабушка умирала, она сказала кое-что с-странное… — вдруг подавленно пробормотал Джед, вращая ворот. Е Чжу не стала переспрашивать, что он имеет в виду, и не открыла глаза, чтобы посмотреть на него с вопросом. Но независимо от её реакции, его слова тихо полились ей в уши: — Я ведь говорил, что она с-съела м-молодую пустельгу, которая умирала от с-сильного жара. Э-это случилось в день её рождения, ещё до н-начала второй войны… Н-но, но вкус той птицы, он с-совсем не был похож на п-птенца.… М-мясо у птенца должно быть нежным и м-мягким, а т-та птица была ж-жёсткой и твёрдой, как старая курица… У-умирая, она снова вспомнила об этом, и к-как ни крути, та птица с-совсем не походила на молодую пустельгу…

 Е Чжу не шелохнулась. Вслед за его затихающим голосом в ушах раздался другой:

— Кто тебе сестра? Твоя сестра в другом месте, Элло! Твоя несчастная сестра, которую убили люди!

Голос рыжей собаки, которая надрывала глотку, отчаянно вопя в ателье мадам Пенни, когда Чорон назвал её сестрицей. И ещё насмешки полевой мыши, неясно донесшиеся сзади, когда она поднималась по лестнице в таверне Грея:

 — Представь, какой поднялся бы смех, если бы поползли слухи, что ему вырвал язык Новый Человек, писк! Да ещё и сопляк, который только-только пробудился! А! Точно, была же ещё одна тайна! Ты ведь вроде как шурин вождя, да? Писк-писк, Новый Человек, что насылает проклятие из поколения в поколение, мстя за сестру! Какой ужас! А ты молодец, Элло!

Потом тихие, как комариный писк, голоса громким эхом раздались в голове, будто кто-то закричал прямо в ухо:

— Ты ведь вроде как шурин вождя деревни, да?

— Твоя сестра в другом месте, Элло!

Так это последний оставшийся птенец пустельги несколько десятилетий назад вырвал язык вождю деревни и проклял его?

— Та самая твоя несчастная сестра, которую растерзали и съели люди!

— Новый Человек, что насылает проклятие из поколения в поколение, мстя за сестру! А ты молодец, Элло!

Перед глазами всё поплыло. Слухи, услышанные то тут, то там после прибытия на Восточный континент, вернулись бумерангом и впились в её барабанные перепонки. Когда в голове всё окончательно смешалось и помутнело, её от макушки до пят пронзило жуткое озарение, и в то же мгновение к горлу подступила неудержимая тошнота.

— Угх.

— Л-леди! Вы… вы в порядке? Что с вами?

Вздрогнув, Джед хотел было подойти к согнувшейся от рвотного позыва девушке, но она, выставив вперёд фонарь, остановила его, отвернулась и зажала рот рукой. Однако сдерживать подкатывающую к самому горлу тошноту становилось всё труднее.

— У-ух. Угх, у-угх!

Её тело дрожало, казалось, стоило лишь открыть рот, как она извергнет всё содержимое желудка. Лишь спустя довольно долгое время ей с трудом удалось успокоиться, и она безвольно опустила руку. Глядя на слюну, оставшуюся на ладони, Е Чжу произнесла леденящим душу голосом:

— Это сестра Чорона.

— А? — растерянно переспросил Джед.

Она мельком взглянула на него и тут же отвернулась к непроглядной тьме за железными прутьями. Эта ситуация напомнила ей ту, когда она сидела в одиночестве на кровати в тёмной студии в дождливый день. Она ощущала ту же самую грязь, что и тогда, когда невесть откуда взявшиеся липкие влажные руки облепили всё тело и, казалось, душили, пытаясь утащить её под кровать, а то и глубже.

— Птица, которую съела твоя бабушка - это была сестра Чорона, дурень. Та самая невеста-пустельга, которую всё искал твой дед.

С этими словами Е Чжу сползла на корточки. Потрясение Джеда было сильнее, чем тогда, когда он узнал, что его проклятие на самом деле не проклятие, и на этот раз он окончательно перестал крутить ворот. Лифт, медленно спускавшийся вниз, с грохотом остановился. Однако Е Чжу не ощутила особой опасности, даже несмотря на то, что при движении лифт крайне подозрительно вибрировал. За решёткой в свете фонаря виднелась стена абсолютно тёмного тоннеля. Глядя на неё, Е Чжу рассеянно пробормотала:

— Меня сейчас стошнит.

Она безвольно прислонилась головой к железной решётке, от которой исходил металлический запах. Тошнота никак не проходила. Это состояние было уже не просто мучительным и отвратительным, оно начинало пугать. Казалось, будто она стоит в самом центре урагана, с которым ей не под силу справиться. Словно она глупая птица, уверенная, что летит верным курсом, а на деле её кружит в вихре яростного ветра. Будто с каждым вдохом и выдохом, что вырывался сквозь приоткрытые от тошноты губы, изо рта исходила отвратительная кислая вонь эгоистичного и жестокого человека.

— Меня сейчас и правда стошнит.

Лишь спустя долгое время лифт снова продолжил спускаться на 700 метров под землю, издавая зловещий и мрачный металлический скрежет, звучащий словно застарелое проклятие. Но вскоре на груду металлолома, в которой они находились, обрушилась невиданная доселе мощная тряска. Вскрикнув, Е Чжу пошатнулась и поспешно схватилась за решётку. Ещё немного и она бы выронила фонарь. Крепче схватив дико раскачивающийся светильник, она выпрямилась.

— Ка-кажется, мы приехали, леди.

Джед сдвинул засов в сторону и потянул дверь на себя. Та, издав скрип, похожий на вопль призрака, отворилась, и наконец, перед их глазами предстал конец 700-метровой шахты.

— С-сначала выходите, — сказал Джед, всё ещё не отпуская ворот. Е Чжу, словно стряхивая мусор, быстро убрала руку с покрытых металлической пылью прутьев и уже собиралась выйти, но Джед торопливо окликнул её:

— П-постойте. Ф-фонарь!

— А? Что?

— Ф-фонарь... нужно... о-оставить здесь.

Джед указал на фонарь в её руке. Его глаза беспомощно метались от него к Е Чжу.

— Почему? — спросила она.

— А, т-там внутри тоже что-то светится. Э-это не огонь, но… т-там не темно, — ответил он, слегка склонив голову набок, словно раздумывал.

— Светится?

Е Чжу выглянула из лифта. И правда, вдали что-то слабо мерцало. Этот свет был более тусклым, чем от огня, который она держала. Возможно, если подойти ближе, всё будет иначе, но пространство между лифтом и этим мерцающим огоньком было погружено в кромешную тьму.

 «Почему здесь так удушающе темно? Всё выключили, что ли? И так под землёй ни лучика света не проникает», — подумала она. Хотя, с другой стороны, было бы странно, если бы тюрьма, где кого-то держат взаперти, ярко освещалась бы, словно крича: «Посмотрите на меня!». Е Чжу скрутило от ощущения безысходности и тревоги.

— Нет. Лучше всё-таки взять фонарь с собой.

— Ч-что? А-а, нельзя. Т-там темно, и если у н-нас будет свет, то нас могут заметить… станет ясно, что мы п-пробрались тайно…

 — А что тогда с ним делать? Поставить в лифт и отправить обратно наверх? Думаешь, он сам дойдёт и повесится на стену? Ну да, так нас точно не раскроют.

— Э-э, может, просто разбить его и выбросить г-где-нибудь где не видно?

— А, зачем разбивать исправный фонарь? Какая глупость. Можно же просто осторожно нести. Ну вот, смотри. Если услышу, что кто-то идёт, я его вот так спрячу под одеждой.

С этими словами Е Чжу приподняла полы своего худи, доходившего ей до щиколоток, и сунула фонарь внутрь. Хоть её одежда и была до смешного тонким по сравнению с настоящей робой, под ней находились штаны и рубашка, а сам огонёк в стеклянном фонаре был настолько крошечным, что жар совсем не чувствовался.