Историю о той маске Гаодзюнь услышал от своего подданного по имени Минъюнь. Произошло это после утреннего заседания двора, когда они вместе смотрели на лотосовый пруд с внешней галереи дворца. Цветы лотоса уже закрылись, но их бутоны, тронутые лёгким розоватым оттенком, обращённые к небу, были полны чистой и незапятнанной красоты. Солнечные лучи, отражаясь от водной глади, слепили глаза. Жара уже стояла такая, что даже прогулка в тени заставляла обливаться потом.

— Есть одна странная история, — произнёс Минъюнь после того, как они некоторое время обсуждали городские слухи. — Среди моих знакомых есть человек, который торгует шёлком в лавке. Купец он весьма преуспевающий, держит большую лавку на западном рынке. Торговая хватка у него вполне достаточная, но есть у него одно несколько хлопотное увлечение…

Речь шла о привычке собирать старинные вещи.

— Хотя, может быть, правильнее было бы назвать это не древностями, а просто старыми вещами. Он не собирает какие-то особенно внушительные предметы. По словам его жены, это «хлам».

На этом Минъюнь криво улыбнулся. Ему, мужчине за сорок с умным, рассудительным лицом, очень подходили такие выражения с примесью горечи.

— Жена его жалуется: если бы он хотя бы собирал вещи дорогие, обладающие какой-то ценностью, это ещё куда ни шло, но он собирает один хлам, и с этим беда. Даже как хобби богача это выглядит не слишком достойно. Я-то думаю, что это всё же лучше, чем увлекаться женщинами. Так вот, из-за этого у него дома полно вещей вроде статуэток, про которые не поймёшь, то ли это тануки, то ли кошка; каких-то металлических деталей, назначение которых совершенно невозможно угадать; чужеземного стекла, выброшенного морем на берег, и тому подобного. Когда приходишь к нему в гости, он непременно хочет всё это показывать одно за другим, и это тоже несколько затруднительно. Так вот, среди этого «хлама» оказалась одна подозрительная вещь.

— Подозрительная? В неё что, вселился дух? — спросил Гаодзюнь.

— Вы очень проницательны, — ответил Минъюнь. — Однажды он купил у бродячего торговца старьём — из тех, что странствуют по дорогам, — маску из ткани.

— Это такие, что надевают музыканты во время церемоний?

— Именно. На квадратном куске пеньковой ткани нарисовано лицо, на месте глаз и рта прорезаны отверстия, и вот так её надевают на лицо. Сзади завязывается шнурком.

Минъюнь показал жестом, как надевают маску.

— Я всегда думал, что играть музыку в такой маске должно быть душно и жарко.

— Истинно так. Но, должно быть, она необходима. Таков старинный обычай. Тканевая маска, которую купил мой знакомый, была в пятнах, тушь на ней местами уже почти сошла, и, как ни посмотри, покупать её не стоило. Но мой знакомый говорит, что ему понравились черты нарисованного лица. Если так сказать, действительно, в её глазах и носу было что-то неуловимо печальное, какая-то притягательность. Хотя лично я всё равно не стал бы её покупать. Как бы то ни было, он приобрёл эту вещь и тут же попробовал надеть её на себя. Я даже восхищаюсь тем, что ему вообще захотелось приложить к лицу такую рваную тряпку, — Минъюнь поморщился, словно ему стало жутко. У него была склонность к чистоплотности. — Но когда он это сделал, он, как говорят, увидел мужчину.

— Мужчину? Что это значит?

— В местах глаз есть отверстия, поэтому через них видно другую сторону. Нет, должно быть видно. Но, по его словам, вместо того, что находилось перед ним, он увидел не это, а спину мужчины, окутанную каким-то туманом. Это была спина сгорбившегося мужчины в грязном халате.

— Вот как… — Гаодзюнь повернулся к Минъюню. — И что дальше?

— Знакомый, конечно, испугался и снял маску. Но, как-никак, он купец с большой лавкой, так что то ли у него крепкие нервы, то ли он просто человек странный… Позже он устроил пир, показал эту маску гостям и снова попробовал её надеть. Правда, сделал он это уже после того, как изрядно напился, — Минъюнь, не любивший ни пиршеств, ни пьяниц, рассказывал об этом с горьким выражением лица. — И тогда мужчина, которого он видел по ту сторону маски…

Минъюнь оборвал фразу и мельком посмотрел на Гаодзюня:

— Поскольку это слова пьяного человека, прошу воспринимать их лишь наполовину, — предупредил он и продолжил: — Он говорит, что мужчина, стоявший к нему спиной, обернулся. Это был мужчина с бледно-синим лицом и впалыми щеками. И он пустыми глазами пристально посмотрел прямо на него… — После такого даже этот знакомый, похоже, мгновенно протрезвел и поспешно снял маску. — Но после этого ему стало совсем дурно, начался озноб. Он распустил гостей и лёг в постель, но в итоге у него поднялась температура, и он слёг. Через два-три дня он поправился, но жена испугалась и маску убрали подальше. Впрочем, раз уж он, как говорят, напился до бесчувствия, шумел и ходил с открытым животом, нет ничего удивительного в том, что ему стало плохо. Лично я думаю, что маска тут ни при чём.

— А маска всё ещё у него?

— Что? Да, именно так. Он говорит, что выбросить её тоже страшно.

— Вот как… — Гаодзюнь погладил подбородок. — Эту маску можно будет одолжить?

Минъюнь на мгновение растерянно уставился на него.

— Разумеется… В этом нет ничего сложного. 

На его лице было написано: зачем вам такая грязная маска?

— Не я хочу её увидеть. Есть человек, которому я хотел бы её показать.

«Шоусюэ, пожалуй, заинтересуется», — подумал Гаодзюнь.

— Вот как? — удивился Минъюнь, но не стал больше расспрашивать и с поклоном ответил: — Будет исполнено.

Как раз тогда появился Вэй Цин и преклонил колени возле Гаодзюня:

— Прибыл глава Императорского секретариата, канцлер Юн.

Гаодзюнь перевёл взгляд: из-за угла внешней галереи к ним направлялся Юн Юндэ. Это был невысокий старик, однако шаг его был быстрым и твёрдым. Во времена, когда Гаодзюнь был наследным принцем, он занимал должность тайши, наставника, в управлении Восточного дворца, и с тех пор и поныне оставался самым сильным его сторонником. Он был главой знатного рода Юн и дедом Хуанян. Без его поддержки Гаодзюнь не стал бы императором.

Юндэ поклонился Гаодзюню и посмотрел на лотосовый пруд.

— Лотосы как раз в цвету. Похоже, Ваше Величество наконец-то обрели желание любоваться цветами. — И с улыбкой добавил: — В детстве вы, кажется, совсем не интересовались ими.

— Да. В последнее время я заметил, что и в садах дворцов моих супруг посажены прекрасные цветы, у каждой свои.

Юндэ посмотрел на него с изумлением.

— Нет, я знал, что они там есть. Просто не обращал внимания.

— Вы были очень заняты Ваше Величество. Впредь вам следовало бы почаще не спеша любоваться цветами вместе с наложницами. Но не потому ли вы послали горшки с хризантемами во дворец Фейянь?

— Быстро ты прознал. Сейчас не сезон, но если не сделать, когда пришло в голову, потом забуду.

— Такая забота очень в духе Вашего Величества. Госпожа Ласточка, должно быть, обрадуется. Кстати, я слышал, что во дворце Юаньян тоже есть прекрасные чайные розы. Цветение, наверное, уже миновало, но почему бы вам не полюбоваться ими вместе с супругой Уткой?

В его словах чувствовался лёгкий укол. Гаодзюнь посмотрел на бутоны лотоса. «Цветение миновало» — это относилось и к Хуанян. Но она была вовсе не настолько стара. Просто старше Гаодзюня.

— Хуанян скорее обрадуется, если ей принести не цветы, а какую-нибудь книгу.

— Вот как, я промахнулся. Значит, Ваше Величество лучше знает супругу Утку. Я вмешался без надобности. Прошу простить, — весело рассмеялся Юндэ. Затем он повернул лицо к Минъюню: — А у тебя как дела? Всё ли идёт хорошо, дорогой зять?

— Да, всё без происшествий, — Минъюнь ответил улыбкой.

Минъюнь был женат на младшей дочери Юндэ. Юндэ разглядел его талант и выбрал его себе в зятья. Теперь Минъюнь был сюэши-чэнчжи, старшим учёным, а также шиланом, заместителем главы Ведомства финансов, ведавшего налогами и учётом дворов. Поскольку учёные не имеют чинов, ему дали должность в государственном ведомстве. Иными словами, настолько он был талантлив.

— Кстати, Ваше Величество, не слышали ли вы слухов о том, что евнуха из дворца парящих ласточек будто бы прокляли?

— Да, — ответил Гаодзюнь. — Что-то такое слышал.

— Говорят, заболевший евнух утверждает, будто его прокляла супруга Ворона.

— Наверняка вздор, — со вздохом сказал Минъюнь. — В гареме, как всегда, бесконечно расползаются бесполезные слухи. Нужно строже следить за порядками.

— Может, и вздор. Но в последнее время имя супруги Вороны часто попадается мне на слух. Разве вы так не считаете, Ваше Величество?

— Кто знает, — притворился Гаодзюнь. — У меня не такой тонкий слух, как у тебя.

Юндэ, будто смутившись, погладил бородку:

— Я ведь тоже не хожу, прислушиваясь по углам.

Гаодзюнь слегка улыбнулся:

— Знаю.

Он развернулся и отошёл от края внешней галереи. Оттого что снаружи было светло, за спиной тень казалась особенно сумрачной. На мгновение его ноги приостановились. В грудь проник холод, тихий и мрачный.

— Куда вы, Ваше Величество?

— ...Возвращаюсь во внутренние покои.

Гаодзюнь зашагал прочь. Вэй Цин бесшумно последовал за ним.

— Ваше Величество, говорят, что связь с супругой Вороной приносит беды. Наложниц, кроме неё, у вас хватает, — в спину ему звучал укоризненный голос Юндэ.

— Знаю, — повторил Гаодзюнь.

— Если вам не по душе нынешние наложницы, я давно уже прошу: моя младшая внучка как раз вошла в возраст. Это сестра супруги Утки...

— Мне достаточно тех, что есть.

Оставив голос Юндэ позади, Гаодзюнь быстрым шагом свернул за угол галереи. Он знал, что Юндэ приручает дворцовых служащих и евнухов, делая их своими «ушами». Знал и то, что тот страстно желает, чтобы у Хуанян родился ребёнок, и что его терпение на исходе.

Это был старик, которого Гаодзюнь с детства почитал как наставника. Умный, благородный, искренний человек, всё это время поддерживавший Гаодзюня. Его благодетель. Поэтому воздаяние должно быть большим. Наверное, таков порядок вещей.

Юндэ, конечно, не думал об этом именно так. Он был опорой, поддерживавшей Гаодзюня. А опора должна быть прочной. Для этого кровная связь важна. Гаодзюнь это понимал. Понимал и то, что Юндэ любит свою внучку Хуанян, и то, что старается сделать положение Гаодзюня нерушимым и защитить его.

И всё же в глубине слов Юндэ, в глубине его сердца, Гаодзюнь невольно чувствовал: «Я столько тебе отдал. Поэтому ты не должен меня предавать. Не должен мне перечить».

В последнее время Гаодзюнь начал забывать голос Юндэ, который утешал и подбадривал его, когда были убиты его мать и Дин Лань, когда его лишили положения наследного принца и заточили. Хотя громкий смех вдовствующей императрицы до сих пор не исчезал из его ушей.

Ему казалось, будто за спиной, шаг за шагом, за ним гонятся холодные, тёмные шаги.

————— ⊱✿⊰ —————

Шоусюэ ехала, покачиваясь в паланкине. В паланкине она сидела впервые. Оказывается, он трясётся сильнее, чем она думала. Ей казалось, что он должен двигаться куда тише.

Паланкин несли евнухи. И впереди, и позади паланкина тоже шли евнухи; рядом сопровождали Дзюдзю и Вэнь Ин. Поскольку занавеси были опущены, Шоусюэ не видела, что происходит вокруг. Только мерный звук шагов по белой гальке неприятно отдавался в ушах.

Направлялись они к Святилищу Звёздной вороны.

«Правильно ли я поступаю?»

Говорили, что Сюэ Юйюн был давним знакомым Линян. Это взволновало её сердце. Она захотела встретиться с ним и услышать рассказы о Линян.

Шаги по гальке стихли, и паланкин опустили. Полог подняли, и от дневного солнечного света Шоусюэ на некоторое время прищурилась. Когда глаза привыкли, она вышла наружу. Внутри полога было душно, и теперь она наконец смогла облегчённо вздохнуть.

Внутри ворот ожидали люди Ведомства Дунгуань. Все они были одеты в серые одежды. Только халат старика, стоявшего в центре, был тёмного, почти чёрно-серого цвета. Шоусюэ медленно подошла к этому старику. Раздался тихий звук подошв её туфель, ступающих по каменным плитам.

— Ты Сюэ Юйюн?

Когда она заговорила с ним, старик некоторое время смотрел на Шоусюэ, словно забыв слова, а затем, всё с тем же выражением лица, медленно опустился на колени.

— Как вы и сказали, я, ничтожный, и есть дунгуань Сюэ Юйюн.

— Я слышала твоё имя от Линян.

“Так вот он какой”, — подумала Шоусюэ, глядя на Юйюна. Она протянула руку, побуждая его подняться. При имени Линян глаза Юйюна на мгновение блеснули и встретились со взглядом Шоусюэ. Но Юйюн тут же опустил глаза.

— Мне неловко, что вы почтили своим приходом такое отдалённое место.

Юйюн провёл Шоусюэ в здание, находившееся в глубине святилища. Шоусюэ бросила взгляд на святилище и подумала, что оно сильно запущено. Всё вокруг поблекло и выглядело уныло. Она слышала, что святилище госпожи Улянь пришёл в такой упадок, но увидеть это своими глазами всё равно было удивительно.

Её провели в одну комнату, и Шоусюэ села напротив Юйюна. Стул скрипнул, когда она опустилась на него. Яркий солнечный свет, проникавший сквозь решётчатое окно, беспощадно освещал повреждения на утвари и обстановке.

— ...А вы, оказывается, не следуете наставлениям госпожи Линян, — тихо произнёс Юйюн после того, как служитель поставил чай и удалился. — Вы держите при себе и дворцовых служащих, и евнухов.

Шоусюэ мельком взглянула в сторону двери. Дзюдзю и Вэнь Ина она оставила ждать снаружи.

— Я не собиралась нарушать их, — словно оправдываясь, ответила она. — Так уж вышло.

Юйюн покачал головой:

— Стоит позволить одному человеку остаться рядом, как ослабевают сдерживающие узы. Вы, должно быть, уже не в силах быть одна.

Шоусюэ резко запнулась, не находя слов.

— Что сказала бы госпожа Линян, будь она жива… — вздохнул Юйюн. 

Шоусюэ закусила губу и опустила голову. Слышать такое от человека, хорошо знавшего Линян, было тяжело. Глядя на неё, Юйюн снова выдохнул:

— …Впрочем, я сам не в том положении, чтобы говорить подобное. Дунгуаню не следует встречаться с супругой Вороной. И всё же я вот так нарушаю этот запрет. Его Величество меня уговорил.

Шоусюэ подняла лицо. У Юйюна было горькое выражение.

— По правде говоря, у меня самого было желание увидеть вас. Я хотел узнать, какой стала девочка, которую госпожа Линян поручила мне после себя. — Выражение лица Юйюна немного смягчилось. — Неудивительно, что вас воспитала госпожа Линян: в вашей осанке есть большое сходство. Вы прекрасны и держитесь с достоинством. Когда вы вошли в ворота, я удивился, будто передо мной появилась сама госпожа Линян.

Шоусюэ несколько раз моргнула и посмотрела на Юйюна:

— Линян говорила: если когда-нибудь мне совсем станет невозможно справиться самой, я должна положиться на тебя.

Юйюн молча посмотрел Шоусюэ в глаза:

— У Линян было благовоние, которым она очень дорожила. Она редко его воскуряла. Оно называлось «тоска по супругу». В ночь своей смерти она тоже была в наряде с кофтой и юбкой, пропитанном этим ароматом. И когда я провожала её, я тоже воскурила его для неё. Это ты подарил Линян благовоние «тоска по супругу»?

Юйюн слушал, не меняясь в лице, но вдруг прищурился.

— Когда госпожа Линян умерла и пришла ко мне… от неё исходил запах «тоски по супругу». Ах, значит, она всё же воскуряла его, подумал я, и уже одного этого мне было достаточно. Это было уже очень давно, — сказал Юйюн. — То благовоние я подарил ей… Когда мне предстояло поступить на службу в Ведомство Дунгуань как слуга-фансялан, я попросил евнуха передать его. Пусть это и была горячность юности, но дарить «тоску по супругу» было с моей стороны крайним непониманием своего места… — Юйюн оборвал речь, повернулся к решётчатому окну и моргнул. Его белые брови вобрали в себя солнечный свет. — Госпожа Линян была дочерью дома моего господина, поэтому такому человеку, как я, не подобало делать ей подарки.

— Но Линян всё время бережно его хранила.

Юйюн прикрыл рот рукой. Тощая рука, покрытая тонкой кожей с морщинами, похожими на рябь. Шоусюэ вспомнила, что руки Линян тоже были такими. Тонкие руки с проступающими синими жилами, которые, однако, крепко сжимали руку Шоусюэ.

— …Для меня это великая милость.

Юйюн рассказал, что они с Линян учились у одного наставника, сидя за соседними столами. 

Белый солнечный свет наполнял комнату. В этом свете Шоусюэ слушала рассказы о Линян. О том времени, когда та была невинным маленьким ребёнком. О тех годах, когда она была девочкой-сорванцом, не уступавшей мальчишкам. Линян, о которой рассказывал Юйюн, была мужественной, благородной девушкой.

Шоусюэ знала Линян только в её старости. Слушать рассказы о другой Линян было похоже на то, как будто перед ней заново вырисовывался её образ. Но при этом не казалось, будто она слушает о незнакомом человеке. Линян оставалась Линян.

— …Линян с детства была Линян.

Шоусюэ едва заметно улыбнулась, а Юйюн молча смотрел на свет в окне, словно тот слепил ему глаза.

— Господин Дунгуань, госпожа супруга Ворона, — из-за двери послышался голос фансялана. 

Юйюн откликнулся:

— Что такое?

— Прибыл Его Величество.

— Вот как? — послышалось, как Юйюн пробормотал: — Опять он... И ведь всегда является без предупреждения.

— Гаодзюнь часто сюда приходит?

— Да. Не понимаю, что ему может нравиться в таком убогом месте.

— Вот как. Он привязан к тебе.

— Что?

— К тебе.

Юйюн сделал странное лицо.

— Ну... нет, Его Величество приходит сюда только по делам, касающимся госпожи супруги Вороны.

Когда фансялан провёл Гаодзюня, Юйюн всё же поклонился, но не стал скрывать раздражения.

— С какой целью вы сегодня пожаловали?

— Я возвращался во внутренний двор, но подумал, что Шоусюэ как раз должна быть здесь, и зашёл.

Гаодзюнь, похоже, ничуть не обратил внимания на отношение Юйюна и сел на кушетку, которую принёс фансялан. Вероятно, Юйюн всегда был таким, и Гаодзюнь уже не придавал этому значения. Если бы здесь был Вэй Цин, он, кажется, вскинул бы глаза от возмущения.

— …У тебя что, есть привычка навещать людей снова и снова, когда с тобой обращаются холодно?

— Что это значит?

— Не похоже, что ты настолько извращённо упрям.

— Я прихожу, потому что хочу прийти. И к тебе я хожу потому, что хочу ходить.

— Не нужно приходить. Тебе больше некуда ходить?

Когда она так сказала, Гаодзюнь отвёл взгляд куда-то в сторону и произнёс:

— Пожалуй.

На его лице было такое одинокое, потерянное выражение, словно у ребёнка, которому негде находиться, что Шоусюэ растерялась.

— …Мог бы пойти хотя бы к Хуанян – сказала она, думая, что среди наложниц Хуанян, вероятно, была той, с кем ему проще всего держаться непринуждённо.

Но Гаодзюнь ответил:

— Хуанян… внучка Юнь Юндэ.

На лице Гаодзюня всё ещё оставалось выражение заблудившегося ребёнка. Шоусюэ склонила голову набок. Гаодзюнь, словно очнувшись, посмотрел на неё.

— Нет, ничего. Забудь.

— …

Шоусюэ смотрела на Гаодзюня, но он отвёл глаза. Наверное, и императору по-своему нелегко, подумала Шоусюэ и поднялась.

— Моё дело закончено. Я возвращаюсь.

— Уже?

— Я услышала достаточно. Теперь ты можешь с ним поговорить.

Гаодзюнь пристально посмотрел на лицо Шоусюэ:

— …Спасибо.

Шоусюэ удивилась и невольно чуть отстранилась:

— Тебе не за что благодарить меня.

— Мне кажется… ты добрая.

Шоусюэ поморщилась.

— Не знаю. Я уже ухожу. — Бросив это, Шоусюэ направилась к двери. Но прежде чем взяться за неё, она обернулась к Юйюну. — …Можно мне ещё прийти послушать рассказы о Линян?

Она думала, что он недовольно помрачнеет, но Юйюн сложил руки в почтительном жесте.

— Как будет угодно сердцу госпожи Вороньей наложницы.

Кивнув, Шоусюэ вышла из комнаты. За дверью ждали Дзюдзю, Вэнь Ин и Вэй Цин.

— Возвращаюсь в гарем, — сказала она, уже собираясь идти, но вдруг повернула лицо к Вэй Цину. — Вэй Цин. Гаодзюнь…

Она уже хотела спросить, случилось ли что-то, но закрыла рот. Это было не то, о чём Шоусюэ следовало беспокоиться.

— ...Он какой-то подавленный.

Сказав только это, она повернулась спиной. Вэй Цин широко раскрыл глаза.

————— ⊱✿⊰ —————

— Здесь достаточно.

Шоусюэ окликнула евнухов и велела им опустить паланкин. Они как раз вошли в ворота Цивэн, соединявшие внешний двор и гарем. Выйдя из паланкина, Шоусюэ направилась не к дворцу Йемин, а на юг.

— Куда вы? — коротко спросил Вэнь Ин.

— Во дворец Цюэчао. К пруду, — ответила Шоусюэ, не останавливаясь. Вэнь Ин молча последовал за ней, а Дзюдзю поспешно пошла следом.

— Что-то случилось?

— Угу…

На вопрос Дзюдзю Шоусюэ ответила невнятно и ускорила шаг. К югу от ворот были посажены хайтан — китайские яблони. Весной их поникающие бледно-розовые цветы были прекрасны, но сейчас ярко сияла свежая зелень. На ветках уже висели маленькие светло-зелёные плоды. Они шли между деревьями, ступая по яшмовой гальке, и через некоторое время вышли к узкой речке. 

Перед красным лакированным мостом через реку цвёл сэнно красными цветами. Перейдя мост, они увидели деревья багрянника. Это была местность, где находился дворец Цюэчао.

К пруду они направились с задней стороны. Шоусюэ беспокоило то присутствие, которое она почувствовала прошлой ночью. То, что заставило её испугаться. Что это было? Почему она ощутила страх? Тревога оттого, что она ничего не понимала, разжигала в ней нетерпение. Ей было ужасно неспокойно.

Пруд по-прежнему был запущен. И тих. От этой тишины Шоусюэ нахмурилась. Время от времени листья должны были тереться друг о друга на ветру, под травой должны были прыгать и ползать насекомые, должны были слышаться звуки их движения, но ничего живого не доносилось до ушей. Словно все живые существа затаили дыхание.

— Тихо... — Вэнь Ин тоже выглядел настороженным.

— А разве плохо, когда тихо? — удивлённо спросила Дзюдзю.

Шоусюэ огляделась и выдохнула. Присутствия той ночи она не чувствовала ни на крупицу. Вместе с разочарованием пришло и облегчение. Настолько сильно она того боялась.

— С нынешней наложницей здесь ничего не изменилось? — спросила она Вэнь Ин.

— Если говорить об изменениях… я слышал, что в последнее время она неважно себя чувствует.

— Болезнь?

— Похоже, евнухи тоже толком не знают. То поднимается, то лежит, и почти не выходит из дворцовых покоев. Говорят, Его Величество тоже несколько раз приходил её навестить.

— Навестить… Кстати, Гаодзюнь когда-то говорил нечто подобное.

Однажды, придя во дворец Йемин, а позже, уходя, сказал, что должен навестить наложницу. Значит, это было тогда?

«Болезнь наложницы как-то с этим связана?»

Шоусюэ снова пристально посмотрела на пруд, но ответа, конечно, увидеть не могла.

————— ⊱✿⊰ —————

— Сяоюэ. — Услышав голос дворцовой служанки, Сяоюэ обернулся. — Госпожа супруга Сорока зовёт тебя. Хватит бродить без дела. Тебе же сказано быть возле госпожи: что же ты, право, как так можно? Нам приходится разыскивать тебя по всему дворцу, — сердилась она.

— Прости.

Когда он извинился, служанка слегка покраснела и отвернулась: «Ну ладно...»

— Давай, живо возвращайся. Без тебя госпоже супруге Сороке никак нельзя, — она грубо схватила Сяоюэ за руку. Он безропотно последовал за ней. — Ты всего лишь чуру, а как сумел втереться в милость к госпоже Сороке? Впрочем, понять можно — с твоей-то внешностью.

Служащая мельком оглянулась на Сяоюэ. Поверх бледно-серого халата — белое лицо. Длинные чёрные волосы не были уложены в узел, а стянуты сзади в один хвост. Госпожа Сорока ему это позволяла.

— Связи, конечно, совсем уж нет — такого не скажешь, но….

В ту ночь Фэн Исин смотрел на Сяоюэ с некоторым замешательством. На Сяоюэ, который сказал, что хочет попасть в столицу, что у него есть дело в гареме.

— Ты, наверное, не знаешь, но, чтобы войти в столицу, нужна подорожная грамота, удостоверяющая личность. А чтобы попасть в гарем, нужно стать евнухом. Хотя нет, с твоим телом ты, пожалуй, мог бы войти и в гарем, — заметил Фэн Исин добавил: — У меня есть старый знакомый, служащий во дворце. Попробую попросить, чтобы он устроил тебе подорожную. Но если он не сможет — считай, что ничего не выйдет.

Сказано это было так, будто надежды мало, но в итоге Сяоюэ сумел попасть и в столицу, и в гарем.

— И всё же, — служанка смерила Сяоюэ взглядом с головы до ног, — ты какой-то... жутковатый.

Высказав всё, что хотела, она довела его до павильона, где жила госпожа Супруга Сорока, и подтолкнула в спину: «Ну вот». Вытолкнутый вперёд, Сяоюэ поднял взгляд на здание.

В его глазах не отражалось никаких чувств.

————— ⊱✿⊰ —————

Гаодзюнь пришёл во дворец Йемин через два-три дня после их встречи в храме Звёздной Вороны.

— Есть вещь, которую я хочу тебе показать, — сказал Гаодзюнь своим обычным, неизменным, бесстрастным лицом. 

Он подал знак Вэй Цину, стоявшему за спиной, и тот велел принести коробку. Это была небольшая, плоская коробка из белого дерева. Гаодзюнь открыл крышку. Внутри лежал грязноватый кусок ткани. Шоусюэ нахмурилась.

— Это вещь, которую приобрёл знакомый Минъюня … Ты помнишь Минъюня? Думаю, вы однажды встречались.

— Это тот мужчина лет сорока, с лицом, будто у него в голове собрано знание из всех книг на свете?

— …Если подумать, у него и правда такое лицо.

— Ну и? — побудила его продолжать Шоусюэ, и Гаодзюнь развернул ткань. 

Внутри ткань оказалась с нарисованным человеческим лицом. Лицо бородатого мужчины. На месте глаз были отверстия.

— Маска?

— Тканевая маска. Её используют музыканты. Ты никогда не видела?

— Слышала о таких, но вживую не видела.

— Их используют главным образом во время обрядов и на больших пирах. Видишь отверстия для глаз? Если заглянуть через них, видно мужчину.

— Ты смотрел?

— Смотрел.

«Смелый он или просто беспечный, — подумала Шоусюэ с досадой. — Разве ему не бывает страшно?»

Шоусюэ посмотрела сквозь отверстия для глаз. По идее, она должна была видеть Гаодзюня, но вместо него в белёсом тумане виднелась только спина мужчины. Он был в тусклом серо-зелёном халате и стоял, опустив голову. От запаха плесени защекотало в носу, и Шоусюэ чихнула. Она положила маску на столик так, чтобы нарисованное лицо было сверху. Потирая нос, сказала:

— Мужчина, служивший во дворце?

Потому что мужчина был одет в серо-зелёный халат. Простолюдинам дозволялось носить одежду лишь ограниченных цветов. В основном — простую белую, неокрашенную. Окрашенные ткани вроде серо-зелёных разрешались чиновникам и тем, кто имел официальный ранг. Кажется, цвет халата подробно определялся по рангу и роду службы, но Шоусюэ не знала таких вещей настолько подробно.

— Это цвет халатов Баоэрфана.

Баоэрфан — место, где находились дворцовые танцовщицы и придворные музыканты.

— Значит, мужчина был музыкантом оттуда? Если рассуждать просто, эта маска, должно быть, принадлежала тому мужчине, чей дух к ней привязан, — пробормотала она и вдруг замерла. Затем исподлобья посмотрела на Гаодзюня. — Зачем ты это принёс? Что ты собирался сделать, показав это мне?

— Я подумал, тебе будет интересно.

— Ничего подобного! Дурак!

— Вот как, — Гаодзюнь, кажется, растерялся. Правда, по его лицу трудно было это понять. — Это непросто.

За спиной Гаодзюня Вэй Цин смотрел на неё уничтожающим взглядом. К этому Шоусюэ уже привыкла и не обращала внимания, но Гаодзюнь, именно потому что был до боли серьёзен, вызывал в ней то раздражение, то неловкость.

— Духов, которые есть в гареме, и так более чем достаточно. Я не хочу связываться с мёртвыми… с теми, кто несёт в себе тяжёлые чувства.

Когда она в какой-то мере объяснила свои мысли, Гаодзюнь кивнул, словно понял.

— А… вот как. Это… да, верно. Прости.

Сказав это с необычной покорностью, он потянулся убрать тканевую маску. Шоусюэ схватила его за руку и остановила.

— Раз уж показал, не забирай обратно. Мне будет не по себе.

Гаодзюнь переводил взгляд с её лица на руку, а потом убрал руку, которой хотел спрятать маску:

— Хорошо.

Шоусюэ тоже поспешно отдёрнула свою. Ей ведь совершенно всё равно, что она коснулась руки Гаодзюня. Это было не впервые. И всё же она почему-то странно растерялась.

— Об этой маске что-нибудь известно? Кто этот мужчина, например?

— Кто он, неизвестно. Но знакомый Минъюня, говорят, попробовал надеть маску на пиру. И тогда мужчина, стоявший к нему спиной, обернулся.

— Обернулся?

— Да.

«Почему?»

Гаодзюнь смотрел на Шоусюэ, погрузившуюся в размышления:

— Ты всегда серьёзно думаешь о духах.

Шоусюэ подняла взгляд на Гаодзюня:

— Мне больше нечем заняться. — Слова сорвались с её губ сами собой, и, неожиданно, это было правдой. — То, что я могу делать здесь, — разве что спасать духов, — она усмехнулась над собой: — Хотя нет, даже это удаётся не всегда.

Ей предстояло провести здесь время, кажущееся невообразимо долгим, до самой смерти. Если она не может связываться с людьми, ей остаётся связываться с духами. Даже если она не хочет этого, у Шоусюэ есть только это.

— Духи привязаны к жизни. Хотя уже мертвы. Они скованы воспоминаниями и чувствами той поры, когда были живы. И я хочу освободить их от этого.

“Вместо меня, которой не дано бежать”.

Она понимала, что это искажённое желание.

— Ты… — Гаодзюнь пристально смотрел на лицо Шоусюэ. — По сравнению с тем, что было в самом начале, ты стала гораздо больше говорить. О своих чувствах.

Шоусюэ сомкнула губы.

— Спасая духов, ты спасаешь и живых. Думаю, ты спасаешь кого-то куда больше, чем сама считаешь. И не только в том, что касается духов, — голос Гаодзюня был ровным, и эти слова, мягкие, словно тонкий снег, будто оседали в груди Шоусюэ.

Шоусюэ не нашла слов и отвела взгляд от Гаодзюня. Иногда Гаодзюнь внезапно тихо касался того, что было у неё внутри. Она не понимала, смущает её это или радует. Только где-то в груди становилось тепло.

— Ты сказал, что мужчина обернулся на пиру? — она силой вернула разговор к прежней теме. Гаодзюнь ответил:

— Да.

— Если это был пир, там, наверное, были музыканты.

— Да… верно. Раз он купец с большой лавкой, у него, должно быть, были достаточно хорошие музыканты.

— Если мужчина в маске был музыкантом, может быть, он отреагировал на звук музыки.

Гаодзюнь сложил руки на груди:

— На звук музыки…

— Музыка бывает разной, но если говорить о том, что используют на пирах…

— Цинь, юэцинь, пипа, кунхоу, флейта, сяо, потом шэн и юй… примерно так, — Гаодзюнь загибал пальцы, перечисляя. Некоторые инструменты Шоусюэ не знала.

— Если дать этой маске послушать их, он, возможно, обернётся. Если у мужчины будет реакция, можно будет что-то понять. Тогда, вместо того чтобы давать слушать всё подряд, лучше сначала уточнить у того торговца. Какие инструменты использовались на пиру.

— Попрошу Минъюня, — сказал он и поднялся.

— Уходишь?

— Да, а что? — Шоусюэ пристально посмотрела на лицо Гаодзюня. — Если тебе что-то нужно, я могу ещё немного остаться.

Когда Гаодзюнь снова сел, Шоусюэ нахмурилась.

— Мне ничего не нужно, — почему-то Шоусюэ ужасно рассердилась. — Ты сам приходишь без приглашения, даже когда у тебя нет дела, а от меня требуешь, чтобы у меня была причина?

Гаодзюнь широко раскрыл глаза:

— Нет. Верно. — Казалось, уголки губ Гаодзюня совсем немного смягчились. — Тогда, как друзья, выпьем чаю?

Когда Гаодзюнь мельком посмотрел на Вэй Цина, тот бесшумно направился к кухне.

«Даже если вот так его удержать, Гаодзюнь всё равно не станет говорить о самом важном, — подумала Шоусюэ. — Понимает ли он это?»

Гаодзюнь, когда речь заходит о чувствах Шоусюэ, проявляет излишнюю заботу, но о себе самом не говорит почти ничего.

Через несколько дней Гаодзюнь пришёл с ответом.

— Говорят, на пиру были поперечная флейта и пипа. то были не собственные музыканты купца, а люди труппы У-бан, нанятые только на тот день.

— Труппа У-бан… 

— Тогда, я думаю, мужчина в маске отреагировал на звуки пипы.

— Почему? — спросила Шоусюэ.

Гаодзюнь снова открыл принесённую шкатулку и достал маску:

— У масок из ткани отверстия делают в разных местах в зависимости от инструмента, — объяснил он, разворачивая ткань. — Отверстия для глаз одинаковы, но... — Он указал на область рта маски. — Для поперечной флейты делают разрез сбоку рта — через него просовывают флейту и играют. Для продольной флейты на губах делают один вертикальный разрез. Для других инструментов разрезы не нужны. — На этой маске разрезов не было. — Это маска музыканта, который использовал не флейту. Если он музыкант, разве не должен он отреагировать на звук инструмента, на котором играл сам? — Иными словами, мужчина в маске, возможно, был музыкантом, игравшим на пипе. — Поэтому я и подумал: а не дать ли ему послушать пипу? 

Оказалось, он уже однажды попробовал.

— Я призвал музыканта, играющего на пипе, из Баоэрфана и велел ему играть. Но мужчина в маске не обернулся.

— Значит, мужчина в маске не был музыкантом, игравшим на пипе.

— Тогда почему он обернулся? Если он не флейтист, то что его привлекло в звуках флейты?

Оба задумались.

— Труппа У-бан, значит... — пробормотала Шоусюэ. При этих словах ей вспомнился Вэнь Ин. — Вэй Цин.

Когда Шоусюэ окликнула его, Вэй Цин, хоть и выглядел озадаченным, ответил:

— Да, госпожа. Что вам угодно?

— Снаружи, должно быть, Вэнь Ин. Позови его.

— Вэнь Ина? — удивился Гаодзюнь.

— Хочу кое-что спросить. Если это касается труппы У-бан, лучше спросить у Вэнь Ина. Ведь он когда-то был в ней.

— Вот как? — Гаодзюнь обернулся к Вэй Цину. Тот с удивлением смотрел на Шоусюэ:

— Да. Вы хорошо осведомлены, госпожа.

— Я слышала от Вэнь Ина.

— Он рассказал? Неужели…

— Мне не следовало это слышать? Я никому другому не говорила.

— Нет, дело не в этом. Прошу простить. Я просто удивился.

Сказав это, Вэй Цин тут же вышел за дверь, чтобы позвать Вэнь Ина.

— Евнухи обычно не любят рассказывать о своей жизни. Значит, Вэнь Ин очень тебе доверяет.

— Не знаю, доверие это или нет.

Шоусюэ вспомнила рассказ Вэнь Ина, словно произнесённый кровью, и его слёзы, и замолчала. Тогда Вэнь Ин доверил Шоусюэ своё сердце.

«Смогу ли я ответить на это доверие чем-то достойным?» — подумала она.

Вэй Цин вернулся вместе с Вэнь Ином. Шоусюэ подозвала Вэнь Ина к себе.

— Я хочу спросить о музыкальных инструментах, которыми пользуются музыканты из труппы У-бан.

— Да, — Вэнь Ин, опустившийся было на колени, по знаку Шоусюэ поднялся.

— Они какие-то особенные? Отличаются ли от тех, что используют, например, музыканты из Баоэрфана?

Вэнь Ин немного задумался.

— В основном, полагаю, они такие же.

— Что значит «в основном»?

— Я ведь знаю далеко не все труппы У-бан. В разных краях они могут сильно отличаться. Насколько мне известно, необычный инструмент был только у одного человека.

— Только у одного?

— Да. Это была пипа, которая была у музыканта из труппы, где находился я.

— Пипа…

Взгляды Вэнь Ина и Шоусюэ встретились. Та самая музыкантша из труппы Вэнь Ина. Шоусюэ ничего не сказала, но Вэнь Ин слегка кивнул.

— На ней играла маленькая, хрупкая девушка. Пипа была небольшой, чтобы её было легко держать тонкой рукой, и поэтому она ловко на ней играла. Пожалуй, на размер меньше обычного. У обычной пипы четыре струны, а у той было пять. И головка у неё — верхняя часть пипы — у обычной изогнута, а у той была прямая. Говорят, эта пипа была завезена с западных островов. К западу от области Дунчжоу есть остров Чичжан — остров изгнанников. Я слышал, что первым её сделал какой-то чужеземный изгнанник, но правда ли это, не знаю. В окрестностях Дунчжоу такие пипы, говорят, не редкость, но в здешних краях они, наверное, редки. Я тоже видел такую только у той девушки.

— Гаоцзюнь, — всё ещё глядя на Вэнь Ина, позвала Шоусюэ. — Какие особенности были у пипы, которую использовали на пиру торговца?

— Не знаю, — ответил Гаодзюнь. — Но… я слышал, что исполнительницей на пипе была женщина.

— Что? — Шоусюэ обернулась к Гаодзюню.

— Та труппа У-бан называлась «Красный воробей», а её главу, говорят, звали Ша. Это подтверждено копией подорожной грамоты, так что сомнений нет.

Взглянув на Вэнь Ина, Шоусюэ увидела, что он ошеломлён.

— Это та труппа, в которой я был.

— Тогда…

Значит, женщина-исполнительница на пипе…

— Выходит, на пиру играли на той самой необычной пипе, — Гаодзюнь скрестил руки. — Значит, пипа с острова Чичжан...

— Было бы лучше всего, если бы у нас была та самая пипа той труппы, но они уже покинули столицу.

— Что? — Шоусюэ разочарованно поникла.

— Однако... если это заморская пипа, у меня есть кое-какие соображения. Правда, не знаю, привлечёт ли это внимание мужчины в маске.

— Она есть в Баоэрфан?

— Нет.

— В сокровищнице павильона Нингуан.

Когда Гаодзюнь спросил, не хочет ли она пойти посмотреть, Шоусюэ отказалась. В сокровищнице был евнух-страж, Юйи. Шоусюэ плохо переносила этого евнуха. Рядом с ним у неё возникало ощущение, будто она стоит перед дверью, которую нельзя открывать. 

Гаодзюнь ушёл вместе с Вэй Цином, чтобы проверить пипу. Шоусюэ взглянула на стоявшего рядом Вэнь Ина.

— Думаю, если расспросить о том, какими были люди из той труппы «Красный воробей», можно узнать больше.

— Нет, — Вэнь Ин сразу покачал головой. — Всё в порядке. Если они живы и здоровы, этого достаточно, — Вэнь Ин слегка улыбнулся. — После того как меня отправили в гарем, я беспокоился, не отобрали ли у них пропуск и не лишили ли возможности выступать и вести дело. Но прежде это уже проверил Вэй-нэйчанши. Когда я спрашивал, они уже не были в столице, но, похоже, продолжали благополучно заниматься своим искусством. — И Сиэр тоже, — тихо пробормотал он.

— Сиэр?

— Исполнительница на пипе. Говорят, она славится как одна из лучших исполнительниц.

— …Вот как.

Похоже, он не собирался встречаться с ней снова.

— Госпожа, — из двери, ведущей на кухню, выглянула Дзюдзю. — Не подать ли вам ранних слив, что прислал Его Величество?

— Да, пожалуй, — начала было отвечать Шоусюэ, как вдруг из-за спины Дзюдзю выглянул Исыха. В руках он держал Синсин. Исыха стал тем, кто присматривал за Синсином. Эта нелюдимая чудесная птица, как ни странно, привязалась к Исыхе. Похоже, он только что выводил его наружу.

— Синсин не бросается и не кусается, Исыха?

— Нет, госпожа, он очень хороший мальчик.

Хороший мальчик?.. У Шоусюэ это вызвало большие сомнения, но Исыха, кажется, действительно так думал. Исыха опустил Синсина на пол, но не ушёл, а стоял, поглядывая на Шоусюэ и явно волнуясь.

«Может быть, его интересуют сливы?» — подумала Шоусюэ и поманила его рукой.

— Ты тоже можешь поесть здесь.

— Что? Эм, нет, я не поэтому… нет, спасибо, — Исыха, смущаясь, всё же подошёл к ней.

— Тогда я удалюсь.

Вэнь Ин собирался уйти, но Шоусюэ остановила его:

— Съешь сливы перед уходом.

— Нет, я…

Вэнь Ин начал было отказываться, но приказ есть приказ, и, похоже, он решил подчиниться.

— Простите... — робко обратился Исыха к Вэнь Ину. — Я слышал, что это вы, господин Вэнь Ин, замолвили за меня слово, чтобы я мог служить госпоже супруге Вороне. Я хотел поблагодарить вас, но никак не мог вас встретить, простите меня. Большое вам спасибо, — Исыха говорил всё ещё немного запинаясь, но тщательно, словно отделяя каждое слово. Оказывается, он так нервничал именно потому, что хотел сказать это Вэнь Ину.

— ...Я лишь подумал, что так будет лучше для госпожи, а не для тебя, — Вэнь Ин, казалось, был в замешательстве.

— Мне это очень помогло. Поэтому я и говорю вам спасибо.

Исыха был прямодушен. Вэнь Ин растерялся ещё больше.

— Вот как. Что ж, хорошо, — только и ответил он.

Дзюдзю принесла сливы, выложенные в чашу. Небольшие плоды, покрытые красно-фиолетовой кожицей, были так полны силы и сочности, что, казалось, вот-вот лопнут. От них исходил сладкий аромат. Шоусюэ раздала Вэнь Ину и остальным по одному плоду, взяла один себе, села на край решётчатого окна и впилась зубами прямо в кожицу. Плод словно пружинил под зубами — в нём ощущалась сила жизни. В летнюю пору всё вокруг было напоено мощью, в жилах бурлила кровь. Даже ночью стрекот насекомых был так громок, что почти перекрывал густоту тьмы. По мере того как дневной свет набирал сияние, тень госпожи Улянь истончалась. Это была пора Царя лета.

Шоусюэ, глядевшая за окно, повернулась к Исыхе.

— ...Тот евнух, что был твоим наставником, — я слышала, он болен. Ты знаешь об этом?

Исыха, впившийся было в сливу, вытер липкий рот.

— Да, знаю. Но, думаю, это не болезнь.

— Что ты имеешь в виду?

— Учитель... хотя он больше мне не учитель... тот человек боится. И поэтому ему страшно всё. И шум ветра, и шаги, и тени — всё его пугает.

— Чего же он так боится?

— Вас, госпожа.

Шоусюэ изумлённо расширила глаза:

— Меня?

— Когда вы спасли меня, вы сказали, чтобы он не наказывал меня, иначе плохо кончит. И что вы уже знаете его имя.

— Да, я его припугнула. Угрожала, что использую имя для проклятия.

— Наверное, та угроза подействовала слишком сильно. После этого он был в страшном испуге. Говорил, что в ваших глазах видел чудовище.

Шоусюэ затаила дыхание и лишилась слов.

— Чудовище? В моих глазах?

—…Исыха, — Вэнь Ин бросил на него укоризненный голос, и Иысха вздрогнул:

— Пр... простите! То есть... он был так напуган, что ему померещилось. В глазах госпожи нет никакого чудовища.

Шоусюэ крепко сжала собственную руку.

«Что же тот евнух увидел во мне? — думала она. — Чудовище...»

Перед её внутренним взором всплыли воспоминания о том, как она когда-то едва не потеряла себя. Тогда, когда Бинъюэ взял Дзюдзю в заложники и ранил её. Внутри неё бушевали гнев и сила, которые она не могла остановить. Ощущение, будто она больше не является собой.

Что же в тот миг управляло ею?

В груди стало зябко, словно на дно души легла тень. По спине скатилась капля холодного пота.

На следующий день, к вечеру, от Гаодзюня прибыл посыльный — Вэй Цин.

— Прошу вас прийти в павильон Аочжи.

Это было одно из дворцовых зданий во внутреннем дворе, где жил император. Шоусюэ решила взять с собой Вэнь Ина. Оставленная Дзюдзю надулась, а Исыха пытался её успокоить.

— В хранилище нашлась пипа? — спросила Шоусюэ.

— Пожалуйста, услышьте это от Его Величества, — сухо ответил Вэй Цин. Он казался недовольным, хотя такое с ним случалось постоянно.

Они прошли через Ворота Чешуйчатого Покрова, соединявшие гарем и внутренние покои. Стражники у ворот, замерев, изумлённо разглядывали Шоусюэ. Она была в чёрном платье Вороньей госпожи, с пионом в волосах.

Павильон Аочжи был небольшим дворцом, расположенным ближе к гарему, чем павильон Нингуан. Его глазурованная черепица сияла в лучах закатного солнца, а покрытые красным лаком колонны казались чёрными в тени. Все двери, выходившие на внешнюю галерею, были распахнуты настежь, и изнутри лились звуки музыки. Пальцы перебирали струны — это была пипа. Высокие, суховатые ноты тихо звенели, и их отзвук мягко расходился в воздухе. Это походило на капли, падающие на водную гладь и рождающие тихую рябь. Вокруг витал лёгкий аромат благовоний. Кажется, «жёлтое зрелое благовоние» — то самое, что Шоусюэ любила возжигать у себя в комнате.

Она прошла по выложенной нефритовыми плитами дорожке, поднялась по ступеням и вошла. Внутри Гаодзюнь сидел на скамье, слушая музыку. У дверей, подобно каменным изваяниям, неподвижно стояли евнухи. Заметив вошедшую Шоусюэ, Гаодзюнь поднял руку, останавливая музыканта. Тот, что сидел наискось от Гаодзюня, был одет в серо-зелёный халат и держал в руках пипу необычной формы — прекрасный инструмент, украшенный узорами из панциря черепахи и перламутра.

— Это пипа, привезённая из чужих земель, она хранилась в сокровищнице.

Предложив Шоусюэ сесть на стоящий рядом стул, Гаодзюнь сказал:

— Она сделана из красного сандалового дерева, инкрустирована черепаховым панцирем и перламутром из ночной раковины. Она меньше обычной пипы, шейка прямая. И пять струн. Гриф у неё прямой. И пять струн.

Те же особенности, что описывал Вэнь Ин. Шоусюэ взглянула на Вэнь Ина, и тот кивнул ей:

— Форма такая же, как у той, что была у Сиэр. Но та не была столь роскошным инструментом.

Рядом с Гаодзюнем стояла шкатулка с маской. Он открыл крышку и достал её.

— Взгляни.

Шоусюэ взяла маску, развернула и заглянула в прорези для глаз. Гаодзюнь снова велел музыканту играть на пипе. Полились мягкие, суховатые звуки.

Шоусюэ вздрогнула и замерла. Мужчина, видимый сквозь прорези, обернулся к ней. Щёки его были страшно впалыми, глаза глубоко запавшими. Под тёмными, сумрачными веками одни лишь зрачки горели ярким, пронзительным светом. Лицо было бледным, сухим, а бескровные губы слегка приоткрыты.

Шоусюэ отвела взгляд от отверстий и посмотрела на пипу. Похоже, именно этот звук притягивал мужчину. Почему? Она снова заглянула в прорези — и вздрогнула. Совсем рядом были глаза. Они смотрели прямо на неё. Только зрачки испускали странный свет, глаза были налиты кровью. Глаза мужчины в маске.

Она невольно отстранила лицо от маски.

— Он смотрит прямо на тебя, верно? — спокойно произнёс Гаодзюнь. Шоусюэ кивнула.

— Похоже, он... необычайно привязан к звуку этой пипы.

— Вот об этом-то и речь, — Гаодзюнь остановил музыку. — Послушай рассказ этого человека.

Он взглядом указал на музыканта. Это был пожилой мужчина в серо-зелёном халате. Волосы, собранные в пучок, были почти полностью белыми, узкое лицо и руки были сухими и покрыты глубокими морщинами. Только пальцы были красивыми. Длинные, прекрасной формы. Возможно, потому что он был исполнителем на пипе.

Музыкант назвался Цзоцю Яо. Он сказал, что с восемнадцати лет служит в Баоэрфане. Сейчас он уже не выступает на пирах и церемониях, а обучает молодых музыкантов. В отличие от его плавной игры, говорил Цзоцю Яо глуховатым голосом, медленно, запинаясь.

— ...На днях меня позвали к Его Величеству, и один молодой человек из Баоэрфана приходил играть на пипе. Я выслушал его рассказ... и подумал, что призрак, привязавшийся к тканевой маске, возможно, — человек, которого я знаю. Сегодня, когда прибыл посыльный, чтобы призвать музыканта для игры на этой пипе, я и рассказал ему об этом.

— И что же это за человек, которого ты знаешь?

— Он был музыкантом из Баоэрфана, как и я. Мы были почти ровесниками и поступили в Баоэрфан примерно в одно время. И он, и я были исполнителями на пипе. Но он уже тогда славился как большой мастер. И любимой его пипой была пятиструнная пипа. Его звали Цифу Шиби, он был родом с западного острова Чичжан. С того самого острова, где, как говорят, делают пятиструнные пипы. 

Шиби был человеком неразговорчивым. Он не сходился с людьми и, казалось, вечно прикасался к пипе. Отчасти потому, что пятиструнную пипу труднее настраивать, чем четырёхструнную: у четырёхструнной, с изогнутой головкой, можно подстраивать и во время игры. На пятиструнной играют пальцами, на четырёхструнной — плектром, и звук у них разный. С пятиструнной трудно обращаться. Кроме Шиби, я не знаю никого, кто мог бы так свободно с ней управляться. Когда он касался струн пальцами, возникал звук, которого никто другой не мог издать. Он был подобен моросящему дождю, тихо проникающему в самую глубину сердца.

В противоположность звуку, который он создавал, сам Шиби был мрачным и неприветливым человеком. Днём и ночью он молча сосредоточивался только на совершенствовании своего искусства, и ничто другое, похоже, его не интересовало. Наверное, ему было достаточно просто играть на пипе. Я одновременно и завидовал такому человеку, и боялся его. Когда он играл на пипе, порой становилось жутко, словно в нём поселился демон. Мне казалось, будто он живёт только ради того, чтобы играть на пипе. И я опасался: что станет с этим человеком, если он лишится её? И на деле эти опасения оказались верными, — Яо на мгновение умолк, словно устав.

— То есть? — поторопила его Шоусюэ. Она заметила, что он ни разу не взглянул на маску.

— В общем, он был человеком, который не умел ладить с окружающими, и немало собратьев сторонилось его. Зависть тоже, наверное, была. Из-за своего характера он и на пирах не умел веселить людей. Хотя его звук был прекрасен, в нём не хватало приятной мягкости... Нельзя сказать, что произошло какое-то решающее событие. Но всё же мало-помалу Шиби стали всё реже вызывать как музыканта. И чем реже это происходило, тем острее и чище становился его звук, когда он выходил выступать перед людьми, и тем сильнее он подавлял остальных. Из-за этого его стали избегать ещё больше. Слишком выдающийся звук нарушал общее звучание. Не имея возможности показать своё мастерство, Шиби внутри Баоэрфана только и делал, что оттачивал своё искусство. Днём и ночью повсюду разносился звук его пипы. Без малейшего перерыва, всё время… Это было жутко, — проговорил Яо, и голос его дрогнул, словно он вспоминал то время.

Шоусюэ, не перебивая, давала ему говорить.

— Конечно, мы беспокоились, ест ли он и спит ли, но больше всего было невыносимо слышать его пипу целыми днями. Казалось, что звук, гораздо более совершенный, чем наш, постоянно укоряет нас. Некоторые товарищи жаловались, но музыка не умолкала. В конце концов я тоже не выдержал и пошёл к нему. 

Он целыми днями не выходил из комнаты и сидел, обнимая пипу. Увидев его впервые за долгое время, я был потрясён. Щёки ввалились, лицо побледнело, тело страшно исхудало. Только глаза в глубоких впадинах горели неестественным блеском, а руки без остановки перебирали струны. И струны, и дека пипы почернели от грязи. Это была кровь Шиби. Если играть без отдыха, пальцы, естественно, ранятся. Кожа сдиралась, всё было в крови, но он, не обращая на это ни малейшего внимания, продолжал играть.

Я позвал его: «Шиби!» — но он даже не взглянул на меня. Мне показалось, что его душа уже пересекла море, и я вырвал пипу из его рук. Тогда он с криком бросился на меня. Он беспорядочно махал кулаками и сильно избил меня. Но я решил, что не должен отдавать пипу. Если он продолжит играть, то умрёт. Я отчаянно прижимал пипу к себе. Почему я был так отчаян? Ведь я не был ему ни другом... Вскоре на шум прибежали товарищи и скрутили его. Буйного Шиби заперли в комнате, разлучив с пипой. Он кричал, чтобы ему вернули пипу, и колотил в дверь, но к ночи, видимо, смирился и затих. На следующее утро его нашли повешенным в комнате.

Договорив до этого места, Яо поднял лицо. Он не смотрел ни на что конкретное. Тихо выдохнул и снова заговорил:

— У меня осталась пипа Шиби, испачканная кровью. Надо было положить её в гроб, но я был слишком потрясён. Я заметил, что пипа осталась у меня, только когда вернулся в свою комнату после похорон. ...В ту же ночь раздался звук пипы. Это был звук пипы Шиби. Тот самый звук, подобный дождю, проникающий в сердце, который никто другой не мог издать. Звук исходил не от пипы. Он был тихим, но разносился по всему Баоэрфану, где бы ты ни был. Все мы задрожали от страха. Я подумал, что душа Шиби не пересекла море и всё ещё блуждает здесь. Не дожидаясь утра, мы сожгли пипу Шиби в саду. Тогда звук прекратился. Все вздохнули с облегчением, но я был в тревоге. Ведь Шиби, наверное, ненавидит меня. Я отнял у него пипу. Я осмотрел его комнату. Боялся, что если остались его вещи, он может вернуться сюда. Вещей было немного. Кисть, тушечница, тушь, поношенная одежда и... тканевая маска. Вот эта самая маска.

Впервые Яо посмотрел на маску. Но тут же отвёл взгляд.

— Вместо того чтобы всё сжигать, быстрее было выбросить — ведь тушечница, например, не горит, я попросил слугу отнести вещи Шиби куда-нибудь подальше и выбросить. Только тогда я наконец успокоился. Я и подумать не мог, что маска останется. Неизвестно, продал ли её слуга вместо того, чтобы выбросить, или кто-то подобрал выброшенное и продал, но маска уцелела. В Баоэрфане больше не было ни звуков пипы, ни его появления. Но, значит, его душа так и не пересекла море и осталась здесь.

Лицо Яо напряглось. Он был напуган.

— Шиби, наверное, хочет пипу. Хочет вернуть отнятую пипу. Я же... когда отнимал у него пипу, я вовсе не беспокоился о нём. Прикрываясь этой благой целью, я просто хотел отнять у него его музыкальный талант. И когда я понял, что могу это сделать, я даже испытал наслаждение. Поэтому я так отчаянно не выпускал пипу. Из всех товарищей именно я сильнее всех завидовал его таланту. Так что... то, что его душа не может пересечь море, — моя вина, — голос Яо, побледневшего, звучал так, будто он выталкивал из горла комок, полный боли.

Шоусюэ смотрела на маску сверху вниз. Даже не заглядывая в прорези для глаз, она, казалось, видела ярко горящие глаза Шиби.

— ...Наверное, его можно назвать одержимым музыкой демоном. Человек, пленённый музыкой. Даже после смерти — такая привязанность. Если бы ты не отнял у него пипу, он, вероятно, ещё при жизни обратился бы в демона. В этом смысле, возможно, ты дал Шиби умереть человеком.

Яо, не поднимая головы, покачал головой:

— Я отнял пипу вовсе не с такими мыслями.

— Мне всё равно, что ты там думал, — резко ответила Шоусюэ. — Было у тебя такое намерение или нет, Шиби не стал демоном.

Яо поднял лицо, посмотрел на Шоусюэ и лишь кивнул: «Да». Шоусюэ развернула маску и поднесла её перед собой.

— Если теперь дать этому человеку пипу, его привязанность не только не исчезнет, но ещё сильнее разрастётся и затвердеет. Тогда он как раз и может стать демоном.

«Что же делать?» — мучилась Шоусюэ, глядя на пипу в руках Яо.

— Гаодзюнь, нельзя ли сжечь эту пипу?

— Сжечь... — Гаодзюнь не изменился в лице — хотя, может, просто не успел, — но, похоже, опешил. — ...Это будет плохо. Очень.

— Вот как.

— Вещи из сокровищницы не в моей власти распоряжаться. Потому что они не мои.

— Поняла. А в Баоэрфане нет пятиструнной пипы? — спросила она Яо.

— В настоящее время в Баоэрфане нет музыкантов, играющих на пятиструнной пипе, поэтому, думаю, и самой пипы нет, но если поискать, может, найдётся что-нибудь старое.

— Лучше бы найти такую, которой уже никто не пользуется. Поищи.

Гаодзюнь позвал Вэй Цина и отправил его вместе с Яо в Баоэрфан. Баоэрфан находился за пределами дворцового города, так что одна дорога туда и обратно заняла бы немало времени. Гаодзюнь велел приготовить для Шоусюэ чай. К нему подали белую медовую пампушку. Гаодзюнь, облокотившись о подлокотник, смотрел, как Шоусюэ уплетает её.

— Гаодзюнь, ты ведь понимаешь?

— Что?

— Я не берусь за просьбы просто так. Тебе придётся заплатить мне цену.

— ...Но просьбу Исыхи ты, кажется, выполнила бесплатно?

Шоусюэ перестала есть и сердито взглянула на Гаодзюня:

— Ты предлагаешь мне вымогать плату у ребёнка?

— Разве это не несправедливо?

— Нет нужды быть справедливой. Я так решила. Это моё дело.

Неожиданно Гаодзюнь тихо рассмеялся.

— Вот как. Я бы тоже хотел так ответить. Завидую тебе.

Шоусюэ впервые увидела, как Гаодзюнь смеётся, слегка вздрагивая плечами. Евнухи у двери тоже выглядели удивлёнными. Но Гаодзюнь тут же убрал улыбку.

— …Нет. Я сказал лишнее. Мне не следовало говорить тебе, что я завидую.

Шоусюэ пристально смотрела на Гаодзюня.

«Этот человек слишком серьёзен».

— Я не обращаю внимания на такие мелочи. Говори, что хочешь. Если мне не понравится, я так и скажу.

— Я не хочу, чтобы ты считала, что я тебе неприятен.

— ... — Шоусюэ состроила крайне недовольное лицо.

«Как же это утомительно».

— Ты сейчас об этом подумала?

— Нет. Подумала: «Как утомительно».

— Это лучше, чем «неприятен».

«Лучше ли?» — подумала она, но выяснять было лень, и она промолчала. Вместо этого положила в рот ещё одну белую медовую пампушку.

— Что ты хочешь в благодарность на этот раз? Сладостей? Или лучше фруктов?

— Прекрати думать, что меня можно задобрить едой.

— Если хочешь что-то другое, я подготовлю.

— ...Ничего, — буркнула она, и Гаодзюнь слегка улыбнулся.

Пока они так разговаривали, вернулись Яо и Вэй Цин. Яо держал в руках небольшую пипу. Это была старая пятиструнная пипа.

— Подойдёт ли такая вещь?

— Да. Сыграй на ней.

Яо положил пипу на колени и по очереди тронул каждую струну. Покрутив колки и настроив, он снова, проверяя, перебрал короткую мелодию. Закончив, взял пипу поудобнее и начал играть плавную мелодию.

Звук был прекрасен. Высокие, суховатые ноты были подобны прохладному ветру, скользящему по нефритовым плитам. Он легко оставался в ушах, и был приятным.

Шоусюэ вынула из причёски пион. Легонько дунула на лепестки, и они, рассыпавшись мелкой серебряной пылью, осыпались на тканевую маску. Свет замерцал и исчез, касаясь маски.

— Цифу Шиби, — позвала Шоусюэ, обращаясь к маске. 

Некоторое время ответа не было. Но стоило немного подождать, как между звуками мелодии пипы примешался хриплый голос, похожий на вздох. Из прорези для глаз вдруг вытянулись белые пальцы. Яо отшатнулся, но Шоусюэ взглядом велела не прекращать, и он, хоть и с застывшим лицом, продолжал перебирать струны.

Белые пальцы искривились, появилась уродливая рука. Это была рука, состоящая, казалось, из одних костей и кожи, как у старика. Затем показалась рука, похожая на сухую ветку. Затем — рукав истрёпанного халата. Рука шевелилась, будто шаря в воздухе, и вот уже выскользнуло плечо. Из маленькой глазной прорези, откуда, казалось, невозможно выбраться, медленно показалось тело мужчины. Мужчина упёрся руками в стол и выполз. Лицо его было бледным и измождённым, губы — сухими, с растрескавшейся кожей. Только зрачки в глубоко запавших, затенённых глазах горели жутким светом и беспокойно бегали по сторонам.

Глаза мужчины устремились вверх. Яо вздрогнул, но, закусив губу, кажется, изо всех сил сдерживал крик. Мужчина пристально смотрел на пипу. Он пополз, приближаясь к пипе. Яо явно хотел убежать, но, как и подобает музыканту, дрожа, продолжал перебирать струны. Словно влекомый этими звуками, мужчина протянул руку. Казалось, его пальцы коснулись струн — и в тот же миг рассыпались, как песок, будто исчезли. Нет, не исчезли: их втянуло. В звук пипы.

Чем ближе тело мужчины подползало к пипе, тем больше оно исчезало, как текучий песок, и впитывалось в неё. Рука рассыпалась песком и исчезла, затем плечо, затем лицо. Песок мерцал, как серебряная пыль. Исчезли ноги, и наконец даже носки его туфель пропали, оставив после себя лишь слабое сияние. Шоусюэ ещё некоторое время позволила музыке звучать.

— Достаточно.

Шоусюэ подняла руку, останавливая игру, затем приняла у Яо пипу, взяла вместе с ней тканевую маску и поднялась. Выйдя на внешнюю галерею, она спустилась по ступеням. Солнце уже село, и лёгкий сумрак опустил свои занавеси. Бутоны цветов софоры, росшей возле здания, казались иссиня-чёрными в полумраке. Шоусюэ положила пипу и маску возле дерева и отошла. 

Тогда от пипы поднялось бледно-алое пламя. Оно не было горячим. Это было тихое пламя. В синей тьме оно светилось нежным светом. Огонь медленно лизал пипу и маску, беззвучно пожирая их с краёв. Не было неприятного запаха горящих вещей — напротив, разливался благоуханный цветочный аромат. Бледно-алое пламя временами вздрагивало, отливая белизной, окутывая пипу и маску. За миг до того, как всё сгорело дотла, раздался звук тронутой струны, и он остался лёгким эхом даже после того, как пламя погасло.

Тьма вернулась.

Шоусюэ вернулась в павильон. Яо неподвижно стоял перед дверью.

— Теперь Шиби, должно быть, переправился через море.

Когда она сказала это, Яо опустился на колени и низко поклонился.

— Уже совсем стемнело. Я велю Вэй Цину проводить тебя, — произнёс, глядя в небо Гаодзюнь, выходя из павильона после того, как Яо отправили обратно в Баоэрфан.

— Не нужно. Со мной Вэнь Ин.

— Два охранника лучше, чем один.

— ...Кому ты это говоришь? — изумилась Шоусюэ. Ночь — время владычества супруги Вороны.

— Не стоит переоценивать свои силы. Хоть иногда вспоминай, что ты шестнадцатилетняя девушка.

Шоусюэ поморщилась, но Гаодзюнь, навязав ей Вэй Цина, ушёл. За Гаодзюнем вереницей следовали евнухи. Вэй Цин зажёг ручной светильник и зашагал впереди. Он беспрекословно подчинялся приказам Гаодзюня, но не скрывал недовольства по отношению к Шоусюэ. И сейчас он выглядел хмурым.

— Гаодзюнь устал? — спросила Шоусюэ, пройдя через Ворота Чешуйчатого Покрова, шедшего впереди Вэй Цина. Вэй Цин мельком оглянулся.

— Его Величество очень занят, поэтому не бывает времени, когда он не устал.

— Если он занят, зачем же приносит ко мне просьбы?

Вэй Цин сердито посмотрел на неё.

«Наверное, только он и осмеливается так смотреть на супругу Ворону», — подумала она.

— Это я и сам хотел бы знать.

— Ты мог бы его остановить.

— Такой дерзости я себе позволить не могу.

— И всё же не нужно вымещать на мне своё недовольство.

Вэй Цин нахмурился:

— Я ничего на вас не вымещаю.

«А что же тогда у тебя сейчас с лицом?» — хотелось ей сказать.

— Можешь возвращаться. Охрана у меня есть — Вэнь Ин.

— Я не могу нарушить приказ Его Величества.

Шоусюэ замолчала. Ей казалось, что этот разговор вообще никуда не ведёт.

— ...До сих пор у нас была общая язва — вдовствующая императрица. — Неизвестно, с чего вдруг, но, пройдя немного, Вэй Цин заговорил. — То, что в то время затаилось, теперь, после смерти вдовствующей императрицы, всё больше становится оковами для Его Величества.

Шоусюэ смотрела в спину Вэй Цину. Он выражался уклончиво, но понять было можно.

— Если говорить о том, что тревожит императоров, то во все времена это, в общем-то, одно и то же.

Внешняя родня — родственники наложниц.

— Сейчас первая наложница гарема — Хуанян. Её дед, кажется, канцлер?

— Канцлер Юн — приближённый Его Величества ещё с тех пор, как тот был наследным принцем.

— Понятно. Значит, сейчас род Юн — самый влиятельный. Гаоцзюнь намеренно взял Хуанян в супруги, потому что хотел избежать беды от внешней родни?

— …Что вы имеете в виду?

— Чтобы она не родила ребёнка.

Вэй Цин не ответил, но и не отрицал.

Хуанян до сих пор хранит любовь к своему погибшему возлюбленному. Хотя она живёт в гареме как наложница, с Гаодзюнем они не супруги. И, разумеется, детей у неё нет. Иными словами, из рода Юн не выйдет наследный принц. Для внешней родни достаточно появления наследного принца, чтобы император стал им не нужен. И если он станет помехой — от него могут избавиться. Неизвестно, дошёл бы род Юн до такого, но, не заводя детей, Гаодзюнь сдерживал их своеволие. Однако и слишком ослаблять их силу тоже нельзя. Внешняя родня — это в то же время и самые прочные союзники императора.

«Гаодзюнь, должно быть, изматывает себе нервы».

— ...У него ведь нет времени возиться со мной, — пробормотала она.

— Именно так, — последовал холодный ответ Вэй Цина. — Его Величество человек серьёзный и сердобольный. Поэтому он не может оставить и вас без внимания.

В его голосе словно слышалось: «Лучше бы он вас оставил». Вэй Цин остановился и обернулся к Шоусюэ. В свете ручного светильника его красивое лицо выступило из темноты.

— Вы когда-нибудь непременно станете бедствием для Его Величества.

В прекрасных глазах Вэй Цина читались мрачное раздражение и плохо сдерживаемый страх. Шоусюэ пристально смотрела в эти глаза.

— ...Хорошо, что рядом с Гаодзюнем есть такой человек, как ты.

Услышав это, Вэй Цин плотно сжал губы и повернулся к ней спиной. Словно ничего и не было, он тихо зашагал дальше. Пламя светильника дрожало перед ним, выхватывая его очертания из мрака.

Когда они дошли до Дворца Йемин, Вэй Цин остановился у ступеней и знаком пригласил Шоусюэ войти. Поднявшись на крыльцо, она обернулась у двери и поблагодарила Вэй Цина и Вэнь Ина:

— Спасибо за труды.

Вэнь Ин всю обратную дорогу не проронил ни слова, бесшумно следуя за ними. Оба, поклонившись, не поднимали голов, пока Шоусюэ не скрылась за дверью.

— Вэнь Ин, нам нужно поговорить, — сказал Вэй Цин и повернулся, чтобы уйти.

Но Вэнь Ин не двинулся с места.

— Вы возвращаетесь во внутренний двор? Но я должен охранять дворец Йемин…

Вэнь Ин произнёс это с некоторым недоумением, и Вэй Цин раздражённо ответил:

— Не забывайся. Ты не евнух Дворца ночной зари. Ты евнух Его Величества.

— Да, — Вэнь Ин кивнул как нечто само собой разумеющееся, но Вэй Цин нахмурился.

«Неужели он не осознаёт?»

Вэнь Ин уже наполовину стал евнухом Шоусюэ.

Именно в этом и крылось недовольство Вэй Цина в последнее время. Вокруг Шоусюэ незаметно собирались люди. Даже Вэнь Ин, которого он с малых лет выделял среди чуру и воспитывал как доверенного подчинённого, оказался среди них. Тревога, словно капля туши, упавшая в воду, расползалась в груди Вэй Цина.

— ...Тогда поговорим, пока будешь делать обход.

Вэй Цин, уже повернувший было обратно по той же дороге, направился в заросли табу и рододендронов, окружавшие дворец Йемин. Вэнь Ин последовал за ним.

— Я отправил тебя во дворец Йемин не для того, чтобы ты сводил дружбу с супругой Вороной. Ты ведь понимаешь это?

— Да.

Вэнь Ина оставили при супруге Вороне, чтобы он докладывал обо всём, что там происходит. Его главная задача — шпионаж. И ответ Вэнь Ина был без колебаний. Но затем он добавил:

— Однако... не слишком ли велика эта настороженность? Госпожа Шоусюэ не только не вредит Его Величеству, но, напротив, помогает ему.

— ...Именно поэтому я и боюсь.

Это бормотание не донеслось до Вэнь Ина. Вэнь Ин озадаченно посмотрел на него, но Вэй Цин замолчал.

Шоусюэ разрушила проклятие вдовствующей императрицы и спасла Гаодзюня. Вэй Цин понимал, что вопреки её внешней холодности, она добрая и чувствительная девушка. Понимал он и то, что Гаодзюнь находит рядом с ней недолгий покой. И именно поэтому его охватывал страх. Страх, который он не мог выразить словами. Страх, что когда-нибудь это станет ловушкой, обернётся злом и подставит Гаодзюню подножку.

«Мне страшно до дрожи».

— Вэй-нэйчанши, — напряжённым голосом окликнул Вэнь Ин и остановился. Вэй Цин, хотевший было спросить «что?», тоже замер. Они находились в зарослях. Лунный свет освещал деревья, делая всё вокруг призрачно светлым, но тени были густыми. Из их глубины тянулся запах.

Оба замолчали. Но когда их взгляды встретились, в глазах каждого светилось одно и то же — настороженность. Сдерживая дыхание, они бесшумно двинулись в сторону запаха. 

Чем ближе, тем он был гуще. Сладковато-металлический, тошнотворный запах.

Это был запах крови.

Они остановились. Здесь рухнуло старое сгнившее дерево, и образовалась открытая поляна. В лесах и рощах такие места встречаются то тут, то там. Когда исчезают ветви и листья, заслонявшие солнце, сюда проникает свет, и вырастают молодые деревья. Так старые деревья сменяются новыми.

Сейчас это место заливал лунный свет. Белёсый свет озарял поваленный, гнилой, поросший мхом ствол. Лунный свет напоминал тонко отточенное лезвие — прозрачное, острое и безжалостное.

В этом свете рядом с поваленным деревом лежала женщина. Молодая, одетая в платье дворцовой служанки. Её глаза, бессмысленно устремлённые в небо, были неподвижны. Пальцы раскинутых рук застыли в неестественном, вывернутом положении. И одежда, и земля были окрашены в красно-чёрный цвет — кровью, хлынувшей из горла.

Горло женщины было перегрызено.