— Здравствуешь ли, Сюэ Юйюн? — спросил Гаодзюнь, побудив того подняться.
— Утром и вечером пью горькие лекарства и только благодаря этому ещё кое-как могу двигаться. Пожалуй, мне уже пора подумать об уходе на покой. — Сказано это было с невозмутимым видом, и трудно было понять, искренне ли говорил этот дунгуань. В глазах Гаодзюня он выглядел вполне бодрым и крепким. — Впредь жара будет становиться всё сильнее. А для такого старика, как я, это будет тяжело.
— Ты и через сто лет, похоже, будешь говорить здесь то же самое.
— Ну что вы, шутить изволите. Хо-хо-хо, — он засмеялся по-стариковски. Подозрительно фальшиво. — Итак, с какой же целью сегодня вы снова почтили своим визитом этого старика?
Гаодзюня проводили в здание ведомства Дунгуань, находившееся в глубине Святилище Звёздной Вороны, и там, в одной из комнат, он сел напротив Юйюна. Как и прежде, и святилище, и служебные здания здесь выглядели старыми и обветшалыми. Но именно потому, что здесь тщательно убирали, облезшие столбы, когда-то покрытые красным лаком, и выцветшие столы лишь сильнее бросались в глаза своей стариной.
— Вообще-то у меня нет к тебе срочного дела, — сказал Гаодзюнь.
— Стало быть, вы проделали весь этот путь только для того, чтобы увидеть это морщинистое, бородатое лицо? Для меня большая честь, — и его лицо с белой бородой, казалось, говорило: «Тебе что, заняться нечем?»
Но Гаодзюню было чем заняться.
— Я пришёл послушать рассказы о супруге Вороне.
Длинные белые брови Юйюна приподнялись, и из-под них показались скрытые до того ястребиные глаза. Тёмно-серый халат, тёмно-серый головной убор с воткнутым в него хвостовым пером длиннохвостой утки — его наряд походил на одеяние евнуха, но он им не был. Серая одежда была знаком слуги богини Улянь. Зимний чиновник был одним из немногих, кто знал, кем на самом деле является Супруга Ворона.
— Вы и прежде приходили сюда с такими же словами. Однако, смею заметить, я знаю о госпоже супруге Вороне не больше, чем она сама.
— Не о «супруге Вороне» — я хочу услышать о Шоусюэ, или, возможно, о Линян.
Юйюн, до этого уклончиво и расплывчато отвечавший, закрыл рот и пристально посмотрел на Гаодзюня из-под своих бровей.
— Зачем?
— Потому что хочу знать.
— Не могу сказать, что одобряю это, — Юйюн помрачнел. — Узнав, чем является «супруга Ворона», вы всё равно говорите подобное. Вашему Величество и супруге Вороне лучше не иметь друг с другом ничего общего.
— Но разве она заперта там не по моей вине?
— Ваше Величество, это не ваша личная вина. Если уж искать виновного, то это вина первого императора династии Луань — Луань Си.
Именно Луань Си решил заточить Царицу Зимы в гареме в качестве Супруги Вороны.
— Пока я занимаю этот трон, я не могу избежать ответственности. Знать о супруге Вороне — мой долг. Какой была её жизнь и какой будет впредь. Я думаю, что должен знать это и увидеть всё до конца.
Юйюн вздохнул.
— Ваше Величество слишком серьёзны. И притом решительны. Можно ли сказать, что у вас широкая душа, — право, даже не знаю...
Он говорил так, словно совершенно растерялся. Но его глаза внимательно двигались. Вероятно, он искал предлог, чтобы избежать ответа.
— Юйюн, — позвал его Гаодзюнь. — Не пытайся прибегать к мелким уловкам. Считай, что тебе не удастся уйти от ответа.
Гаодзюнь почти никогда не повышал голос. Однако в его тихом голосе было что-то напоминающее суровость зимы. Юйюн широко раскрыл глаза, подняв белые брови, и неловко отвернулся. Для Гаодзюня было немного приятно увидеть, как с него спадает маска старого хитрого лиса.
— Ранее ты говорил, что Линян пришла попрощаться при передаче титула. Значит, ты встречался с ней лично?
После вопроса Гаодзюня Юйюн нехотя открыл рот:
— После того как она стала супругой Вороной, я с ней больше не встречался. «Передача титула» означает момент смерти «Супруги Вороны». То, что я назвал это приветствием… — Он резко оборвал слова и посмотрел на чашку чая, стоявшую на столике. Несколько раз моргнул. — Это значит, что умершая госпожа супруга Ворона явилась ко мне.
— Дух?
— Именно, — Юйюн ответил так, будто это было чем-то скучным и обыденным. — Она пришла сказать: «Позаботься о Шоусюэ».
— Значит, она настолько доверяла тебе, что попросила именно тебя позаботиться о Шоусюэ. Ты не встречался с ней после того, как она стала Вороной, но встречался до того, как она стала ею?
Юйюн слегка недовольно нахмурил брови:
— Именно так. Но если вы будете каждый раз цепляться за каждое слово и допрашивать меня, мне будет несколько трудно рассказывать.
— Если я не буду каждый раз допрашивать тебя, ты и не станешь рассказывать.
— … — Юйюн промолчал.
Дунгуань служит богине Улянь и исполняет приказы супруги Вороны — раньше Юйюн сам случайно проговорился об этом. Приказам императора он не подчиняется. Сегодня Гаодзюнь не привёл с собой Вэй Цина, но если бы тот был здесь, то, вероятно, рассердился бы на отношение Юйюна. Именно поэтому Гаодзюнь и не взял его с собой.
Юйюн вздохнул:
— …Родной дом той госпожи для меня является домом моего господина. Её отец был хансуем, главой регионального военного управления, а мой отец был солдатом в его личной дружине. Хансуй был простым человеком, и он очень меня любил. Именно он, заметив во мне способности, нанял мне учителя для обучения. Так я и учился за одним столом с госпожой Линян у одного и того же наставника. Госпожа Линян была похожа на своего отца: умная, проницательная и не делавшая различий между людьми… — Юйюн кашлянул. — Впрочем, такие подробности, пожалуй, не имеют значения. Как бы то ни было, госпожа Линян и я были людьми, которые знали лица друг друга.
Не просто «знали лица». Скорее всего, для Линян он был другом детства и человеком, которому она могла доверять.
— Когда Линян была выбрана преемницей супруги Вороны?
— …Когда ей исполнилось четырнадцать.
— Поздновато. Я слышал, что Шоусюэ была избрана в возрасте шести лет.
— Если это воля богини Улянь, мне, простому человеку, не дано её понять.
««Каприз» — разве не так правильнее сказать?» — внезапно Гаоцзюнь подумал.
— И после этого её забрали во внутренний дворец?
— Именно так. После смерти предыдущей супруги Вороны она стала ею в возрасте двадцати двух лет.
— Разве Шоусюэ не унаследовала титул супруги Вороны, когда ей было четырнадцать? Значит, в обоих случаях прошло восемь лет. Неужели нынешняя супруга Ворона умирает через восемь лет после того, как выбирается следующая?
Юйюн не ответил прямо на этот вопрос.
— Восемь — священное число, — только и сказал он.
— Линян знала время своей смерти, не так ли? Поэтому до этого момента она передавала Шоусюэ всё, чему могла её научить?
Юйюн молча отпил чай. Гаодзюнь внимательно смотрел на его лицо.
— Когда ты поступил в ведомство Дунгуань?
— Вы хотите узнать и о таком старике, как я?
— Я подумал, что ты стал дунгуанем ради Линян.
— Разве ведомство Дунгуань может быть кому-то полезно? — сказал с лёгким раздражением в голосе Юйюн и неловко отвёл взгляд. — …Я поступил в ведомство Дунгуань примерно в двадцать четыре года. В то время я только сдал экзамен на поступление на государственную службу и стал цзиньши, но чиновниками могли стать только выходцы из знатных семей. Однако ведомство Дунгуань открывало двери и простолюдинам. Вот и всё.
— Понятно, — только и сказал Гаодзюнь.
— Когда я пришёл сюда, здесь было немного больше жизни, — Юйюн отпил чаю и улыбнулся. — Фансялан тогда было более чем вдвое больше. В том, что это сборище неудачников, не сумевших стать чиновниками, ничего не изменилось и сейчас. Но каждый из них талантлив по-своему. Ведь воспитываю их я.
— И только воспитываешь, чтобы потом отпустить.
Большинство фансялан ведомства Дунгуань через несколько лет назначались государственными чиновниками. Для этого уже существовала проложенная дорога. Дорога, которую за долгие годы проложил сам Юйюн. Хотя он и занимал спокойную, незначительную должность, Юйюн всё равно пользовался уважением даже у таких людей, как канцлер и глава секретариата, находившихся рядом с Гаодзюнем.
— Правда, остались ещё несколько чудаков. Думаю, я доверю им дальнейшее дело.
Он говорил так, словно действительно собирался уйти на покой. Значит, он всё-таки намеревался оставить должность?
— Если хочешь уйти в отставку, я разрешу это… Но перед этим не мог бы ты встретиться с Шоусюэ?
— С госпожой супругой Вороной? — недоумённо поднял одну бровь Юйюн. — Какая польза от того, что она будет сидеть напротив такого старика, как я?
— Расскажи ей о Линян. Шоусюэ это обрадует.
Должно быть, обрадует — наверное.
Юйюн некоторое время молча смотрел на Гаодзюня.
Не с изумлением. Не с насмешкой.
Он просто смотрел на него глазами, из которых словно были вычищены все эмоции. Что скрывалось в глубине этого взгляда, было невозможно понять.
— Я согласен. Если такой человек, как я, сможет быть полезен, я смиренно приму это поручение.
Сказав это, Юйюн поднялся и поклонился, поэтому выражение его лица стало невидимым.
————— ⊱✿⊰ —————
Когда Шоусюэ впервые привели во дворец Йемин, она была маленькой грязной девочкой, покрытой пылью и грязью. Линян приказала служанке Гуйцзы искупать Шоусюэ в купальне, находившейся в глубине дворцовых покоев, и надеть на неё чистую шёлковую одежду.
Когда с неё смыли грязь, её волосы вновь открыли свой великолепный серебряный цвет. Свидетельство того, что она была потомком императорского рода прежней династии. Даже увидев это, Линян не удивилась. Потому что она уже знала всё.
— Тебе отныне придётся жить здесь. Что же это за судьба такая…
Линян так печалилась об этом. Шоусюэ окрасили волосы в чёрный цвет, но тогда она ещё не могла по-настоящему понять тревогу Линян. Она поняла это только после того, как Линян всё ей объяснила.
Что Шоусюэ была последней оставшейся представительницей императорского рода прежней династии. Что всех этих людей без исключения казнили — включая её мать. Что в такой ситуации Шоусюэ придётся жить не просто рядом с императором, а в самом центре его власти — во внутреннем дворце. Что причина, по которой Супруга Ворона была заперта в гареме, заключалась в решении Луань Си — предка Шоусюэ.
…Даже поняв всё это, она лишь подумала: «Вот как».
После потери матери внутри неё всё было пусто. Прошло уже несколько лет с тех пор, как она перестала понимать, как ей следует чувствовать.
С Шоусюэ — рассеянной и почти ни на что не реагировавшей — Линян терпеливо занималась: учила её иероглифам, заставляла читать книги, обучала речи и правилам поведения за столом. С каждым новым знанием Шоусюэ ощущала всё больше страдания.
Узнавая, насколько несправедливой была казнь матери, какой горькой иронией было её собственное заточение здесь. Она узнавала всё это, гневалась, скорбела, чувствовала пустоту. Когда чувства проходили круг, она вновь возвращалась к гневу. Её утомляло это бесконечное хождение по кругу без ответа.
— Жить дальше должна ты.
Не я. Одной жалостью ничего не исправить. Получи знания. Используй мудрость. Только ты сама можешь пройти этот путь. Никто, кроме тебя, не сможет пройти твою дорогу.
«Даже сейчас мне кажется, что я слышу голос Линян, который всё так же строго подбадривает меня».
————— ⊱✿⊰ —————
— Госпожа супруга Ворона.
Исыха протянул лист бумаги, на котором он упражнялся в письме. Сидевшая напротив Шоусюэ взяла его, посмотрела и кивнула:
— Хорошо. Ты быстро схватываешь.
Исыха радостно улыбнулся.
В комнате Шоусюэ во дворце Йемин она обучала Исыху письму. С разговорной речью у Исыхи особых проблем не было, но читать и писать он практически совсем не умел.
Среди евнухов, даже не считая выходцев из малых местных народностей, было много тех, кто не умел писать.
— Лучше уметь читать книги, и лучше уметь писать.
Сказав так, Шоусюэ стала заботиться об Исыхе. Так же, как когда-то Линян заботилась о ней.
Чтобы не тратить новые листы бумаги на упражнения, Дзюдзю обошла дворцы Юаньян и Фейянь и принесла оттуда использованную с одной стороны бумагу. Говорят, и Хуанян, и Хуанъин с радостью отдали её. Бумагу, исписанную дочерна, отдавали на забаву Синсину. И сейчас у ног Шоусюэ он драл бумагу клювом на мелкие клочки и играл ими.
Отложив кисть, смоченную красной тушью, Шоусюэ поднялась.
— Сделаем перерыв. Где-то был инжир.
— Нет, я... — смутился Исыха, но Шоусюэ, оставив его, направилась на кухню.
— Перерыв, госпожа?
Когда Шоусюэ заглянула на кухню, Дзюдзю обернулась. Она варила чай в котле. Рядом с ней Хунцяо готовила чайную посуду. Она улыбнулась и жестом указала за спину Шоусюэ. У Хунцяо был отрезан язык, поэтому говорить она не могла. Обернувшись, Шоусюэ увидела входящую в кухню Гуйцзы с плетёной корзиной.
Гуйцзы тяжело протопала к Шоусюэ. Она была крупной женщиной: руки и ноги у неё были крепкими, и она выглядела настолько здоровой, что трудно было поверить, что она старуха. Всегда держала губы плотно сомкнутыми, лицо сохраняло суровое выражение, но Шоусюэ поняла, что это не означало ни плохого настроения, ни злости, лишь примерно через полмесяца после того, как пришла во дворец Йемин. До этого Гуйцзы немного её пугала.
Гуйцзы молча протянула корзину. В ней лежали красные, спелые инжиры.
— Спасибо, — Шоусюэ взяла из корзины три инжира. — Остальное съешьте вы.
После этого она вернулась в комнату.
От инжиров, которые она несла, исходил сладкий, тяжёлый запах, свойственный спелым плодам. Исыха, хоть и смущался, получив угощение, не мог скрыть сияющих глаз. Он был в возрасте, когда организм быстро рос, поэтому два плода он съел в мгновение ока. Синсин тоже начал требовательно просить и метаться, поэтому Шоусюэ отдала ему немного своей порции.
Исыха сказал, что никогда раньше не ел инжир.
— В моей деревне фруктов не выращивали.
Деревня Исыхи находилась у моря. Это была рыбацкая деревня.
— Когда ходили в дом хозяина рыболовных сетей, иногда давали мандарины. Редко, правда. Они были кислые, но вкусные. Мы делили их между всеми братьями и сёстрами, — улыбнулся Исыха.
Он был ещё в том возрасте, когда должен был скучать по родителям, но Исыха никогда не показывал такого выражения лица. Наверное, он старался не показывать этого при других.
— Это было в Лангу, в Инчжоу? В тех местах, где ты жил, какую рыбу обычно ловили?
Когда Шоусюэ спрашивала о его родине, Исыха всегда радостно отвечал, сопровождая слова жестами.
— Мы ловили камбалу и скумбрию. Меня тоже брали на лодку, и я помогал рыбачить. Во время лова мы ориентируемся по звёздам. Знаете? Южная Звезда-Корма — это путеводная звезда при возвращении с рыбалки, а когда появляется Звезда Золотой Стрелы наступает сезон… Когда Звезда Цветочного Гребня мутнеет, будет шторм. Во время шторма старики деревни рассказывали нам старые истории. О большом чудовище-черепахе, выходящем в море, или о ныряльщике за жемчугом, который утонул, когда руку ему зажало в огромной морской раковине на дне моря…
Предания далёкой рыбацкой деревни были для Шоусюэ во многом новыми, и ей было интересно. Но, наоборот, встречались и легенды, общие с этими местами.
— Ещё была история о том, как в далёкие древние времена бог, совершивший грех, был разрублен на части и унесён течением, а его тело стало островами, на которых мы живём.
— Эта старая история и в здешних краях такая же. — Это было нечто вроде мифа, рассказывающего о происхождении страны. — Говорят, такие сказания изначально разносили по свету люди из труппы У-бан. Поэтому в разных местах страны передают одни и те же рассказы.
— Вот как.
— О чём это вы? — Дзюдзю принесла таз с водой. Чтобы вымыть руки. И руки, и вокруг рта у них стали липкими от инжира.
Когда Исыха повторил рассказ: «Бог, совершивший грех…», Дзюдзю кивнула:
— А, это тот, да? Туловище разрубленного бога стало этим островом, голова — островом Цзе, руки — островом Бахуан… Из расчленённого тела образовалась земля, выросли травы и деревья, родились люди — такая история, верно? Немного жутковато.
Если сказать так, звучало уж совсем без прикрас.
— Когда я услышала эту историю от бабушки, мне потом некоторое время было страшновато ходить по земле. Если подумать, что она сделана из мёртвого тела.
Исыха удивлённо захлопал глазами. Похоже, ему самому такое в голову не приходило.
— К морскому берегу прибивает много самых разных вещей. В моей деревне есть бухта, куда, говорят, обязательно выносит людей, упавших в море, и иногда я видел там плавающих людей. Поэтому я думаю, что море — оно такое. Ещё я видел, как в той бухте светились и плавали существа, похожие на медуз. Старики в деревне говорили, что это души тех, кто погиб в море.
— Вот как… — Шоусюэ представила себе души, смутно светящиеся и дрейфующие в ночном море. Это было красивое и печальное зрелище.
Когда она сказала: «Интересно», Исыха радостно зарделся. После этого он стал рассказывать и другие редкие истории, которые слышал от деревенских старейшин. Шоусюэ, слушая его, мыла руки в тазу. Вскоре Хунцяо принесла чай и тоже присоединилась к разговору. Послеполуденное солнце, льющееся сквозь решётчатое окно, было ярким, а внутри дворца Йемин царило спокойствие. Шоусюэ было странно, что здесь звучат смех и разговоры Дзюдзю и Исыхи, сияет улыбка Хунцяо.
Но именно в такие моменты на неё всегда накатывало беспокойство. Вдруг возникало чувство, словно холодная рука схватила её за щиколотку. Ей казалось, будто Линян предупреждает её: остановись. И Шоусюэ ничего не могла с собой поделать, растворяясь в растерянности.
Посетительница пришла в ту же ночь. В глубокую стражу, когда даже Шоусюэ, ложившаяся поздно, уже спала. Её разбудил приглушённый женский голос, доносившийся из-за двери.
— Прошу... Прошу вас... Госпожа супруга Ворона...
Это был голос старой женщины. Едва слышный, такой слабый, что казалось, он вот-вот исчезнет. Лёжа на постели, Шоусюэ повернула голову, ища взглядом Синсина. Птица, которая обычно шумно суетилась при появлении посетителей, у изножья ложа лениво приподняла голову и посмотрела на дверь. Но вскоре, словно потеряв интерес, снова опустила голову и закрыла глаза. Похоже, сон был важнее.
Шоусюэ поднялась и спустилась с ложа. Накинув поверх ночного платья только чёрную верхнюю одежду, она вышла из-за полога. Точного времени она не знала, но по ощущениям после пробуждения было, наверное, около четвёртой стражи (с часу до трёх часов ночи). Днём жара уже усиливалась, но глубокой ночью всё же становилось холодно. Направляясь к двери, она создала на ладони цветок пиона и бросила его в фонарь, зажигая огонь. Это был фонарь в форме цветка лотоса.
— Кто там? — спросила Шоусюэ, обращаясь к тому, кто стоял за дверью.
— Меня зовут Ань. У меня есть просьба к госпоже супруге Вороне. Прошу, выслушайте меня, — голос был старческим и слабым, но в манере говорить чувствовалось достоинство.
«Может быть, это служанка какой-нибудь наложницы?» — подумала Шоусюэ и открыла дверь.
Там стояла седовласая старуха. На ней была дворцовая одежда землистого цвета. Белые волосы, едва собранные в маленький пучок, были лишены блеска; цвет лица почти сливался с одеждой, а лицо и руки были испещрены морщинами, похожими на трещины. На пальцах особенно бросались в глаза глубокие растрескавшиеся раны от холода и работы. Дворцовая служанка — вероятно, низшая служанка, выполнявшая работу с водой.
«Видимо, предположение о личной служанке оказалось неверным», — подумала Шоусюэ и впустила старуху внутрь.
Однако по тому, как та совершила поклон и поблагодарила, по её походке и по манере садиться на стул, всё же не казалось, что она была простой низшей служанкой. Скорее, прежде она была личной служанкой, но по какой-то причине была понижена до дворцовой работницы.
Шоусюэ села напротив старухи по фамилии Ань. Дождавшись этого, госпожа Ань заговорила:
— Прошу прощения, что явилась в столь поздний час и потревожила вас, когда вы отдыхали.
— Ничего. Такие посетители, как ты, иногда приходят.
— Есть дело, в котором я во что бы то ни стало хотела бы припасть к милости госпожи супруги Вороны. И раньше я много раз думала прийти сюда. Но так и не смогла… И только этой ночью наконец решилась явиться.
Пламя фонаря, стоявшего на полу, дрогнуло и бросило на лицо госпожи Ань искажённую тень. Свет не доходил до углов комнаты, и Шоусюэ с гостьей окружала густая тьма.
— Что за просьба? — спросила прямо Шоусюэ.
Госпожа Ань слегка опустила лицо. Тень дрогнула.
— Это касается госпожи, которой я когда-то служила. Я была служанкой госпожи Си Ваньлинь, Супруги Сороки при Огненном императоре.
Значит, всё-таки раньше она была придворной дамой.
— Огненный император… То есть прошлый император. Это было очень давно.
— Вы так считаете? А мне не кажется, что это было так уж давно. Скорее, вчерашний день кажется мне более далёким. С возрастом время летит как стрела, дни пролетают в мгновение ока, а чем старше воспоминания, тем они ярче, — и дела госпожи Ваньлинь я помню так живо, словно это было лишь на днях.
— Госпожа Ваньлинь… то есть?
— Да, — ответила госпожа Ань, но поникла головой, словно не решаясь продолжать, и пристально смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Наконец она решительно подняла лицо.
— С вашей молодостью, госпожа супруга Ворона, вы, вероятно, не знаете, каким человеком была супруга Сорока при Огненном императоре, и какая судьба её постигла. Даже среди моего окружения тех, кто помнит те времена, осталось совсем мало. Тогда упоминать о госпоже Ваньлинь было запрещено, и тех, кто ей сочувствовал, выдавали и наказывали. Поэтому и после смены правления о ней нечасто говорили.
Тени залегли в мелких морщинах на лице госпожи Ань, отчего она казалась ещё старше. Сочившаяся оттуда мрачная тоска делала окружающую тьму ещё тяжелее.
— Не соблаговолите ли выслушать историю госпожи Ваньлинь? Когда меня не станет, уже никто не будет знать правды о ней. Я хочу, чтобы о ней узнали. А ещё... я хочу, чтобы её душа обрела спасение. Прошу вас... — взмолилась госпожа Ань и начала свой рассказ.
————— ⊱✿⊰ —————
Когда я стала служить госпоже Ваньлинь, мне было двадцать два года. Госпоже Ваньлинь только исполнилось десять, и её отец, занимавший должность главы ведомства чинов, холил её как драгоценную жемчужину в своей ладони. Я приходилась им дальней родственницей, моя ветвь семьи была ближе к главному роду, чем их, но к тому времени отец госпожи Ваньлинь, дослужившись до главы ведомства чинов, стал самым успешным человеком во всём роду. Естественно, ожидания всей семьи сосредоточились на нём, а особенно — на госпоже Ваньлинь: от неё ждали, что она войдёт в гарем и станет наложницей.
Поэтому считалось необходимым, чтобы она получила образование и научилась хорошим манерам для будущего положения наложницы, и из всех родственников выбрали именно меня как наиболее подходящего человека для этого. В то время я уже однажды вышла замуж, но была разведена и вернулась в родной дом. Каждый день был полон уныния, однако встреча с госпожой Ваньлинь полностью изменила мою жизнь.
Госпожа Ваньлинь была прелестнейшей девочкой. Улыбка её была подобна пиону, а голос — чист, как прозрачная вода. Тогда я поклялась, что сделаю её лучшей наложницей во всей стране.
Госпожа Ваньлинь была жизнерадостной и совершенно не знала никаких тревог. Она с удовольствием читала предания и любовные повести, но книги, которые следовало читать женщинам, такие как «Наставления для женщин» и «Правила для женщин», ей, кажется, были трудны. Ей больше нравились удивительные истории и рассказы о любви, чем скучные поучения. Это доставляло мне определённые хлопоты, но когда я объясняла всё простыми словами, она понимала.
С каждым годом красота госпожи Ваньлинь становилась всё ярче, словно отшлифованный драгоценный камень. Любой мужчина, увидев её хотя бы раз, не мог не быть очарован. Она превосходно играла на цине, её каллиграфия и стихи также были выдающимися. Единственным её недостатком было то, что она иногда слишком поверхностно относилась к вещам и была немного легкомысленной… Но я гордилась, думая, что с такой красотой и талантами она не уступит другим наложницам даже во дворце.
Однако…
Возникли две неожиданные ошибки в расчётах.
Первая касалась места, куда должна была отправиться госпожа Ваньлинь после свадьбы. Хотя речь шла о дворце, её отец вовсе не собирался отправлять её в гарем нынешнего императора — Огненного Императора. Он намеревался ввести её во дворец Восточного наследника.
Ведь Огненный император к тому времени уже был в преклонном возрасте, у него были и императрица, и дети, поэтому гарем уже не имел большого значения. Поэтому наложниц, входивших во дворец, было немного. Следовательно, было естественно выдать её замуж за наследного принца.
Однако на пути вхождения госпожи Ваньлинь в гарем встали родственники со стороны как императрицы, так и родственники наложницы Восточного дворца. Вероятно, обе стороны опасались, что наследный принц будет очарован госпожой Ваньлинь, прославившейся своей красотой.
Отец госпожи Ваньлинь и родственники императрицы и наследной наложницы находились во вражде. Поэтому её отец должен был либо расколоть влияние родственников, либо привлечь их на свою сторону… но, похоже, потерпел неудачу. Причём весьма сложным образом.
Пока её отец всеми силами пытался решить эту проблему, кто-то донёс до ушей Огненного императора слухи о красоте и достоинствах госпожи Ваньлинь. Вероятно, это был кто-то со стороны императрицы или наследной наложницы. И тогда Огненный император заинтересовался ею.…
Удивительно, ведь Огненный император был известен не как любитель женщин, а как человек, преданный своей супруге, и, похоже, не проявлял особого интереса к наложницам гарема. Почему же он заинтересовался именно госпожой Ваньлинь… Может быть, это было минутное помутнение в старости? Может быть, он хотел ещё раз увидеть мечту рядом с молодой и красивой девушкой?
Так или иначе, казалось, что сердце Огненного императора было тронуто. После этого её отец уже не мог сделать ничего другого, кроме как отправить её в гарем Огненного императора. В любом случае можно было сказать, что это было хорошо: она смогла привлечь внимание самого императора.
Хотя её отец, похоже, оставался недоволен, я считала это роскошью, о которой не стоило жалеть. Разве не было почти решено, что госпожа Ваньлинь получит любовь нынешнего императора? Если так произойдёт, даже при наличии императрицы главной женщиной гарема станет именно она. Она достигнет вершины славы и богатства. Я с воодушевлением готовилась к её вступлению во дворец.
И всё же…
Госпожа Ваньлинь совершенно не была воодушевлена. И вот здесь скрывалась вторая ошибка в расчётах.
Она ведь с детства понимала, что ей предстоит войти во дворец. Конечно, она думала, что её ждёт дворец Восточного наследника, поэтому её потрясение было вполне естественным. Однако, даже войдя в гарем наследного принца, было неизвестно, получит ли она его любовь. Да, госпожа Ваньлинь была прекрасной женщиной, которая не могла не очаровывать мужчин…
Но в этот раз её желал сам нынешний император. Это было совсем другое.
Победа уже была решена. Я так говорила госпоже Ваньлинь, стараясь её поддержать. Я даже ругала её и подталкивала вперёд.
— Нельзя быть такой слабой. Ты должна взять под контроль гарем, стать опорой для своего отца, стать главной наложницей… Ты должна… — говорила я ей.
Госпожа Ваньлинь, казалось, была тронута моими словами. На глазах у неё выступили слёзы, и она улыбнулась:
— Да… так и буду думать.
И всё же…
На следующий день в дом ворвались разбойники. Поскольку в доме уже были собраны золотые и серебряные сокровища для её вступления во дворец, вероятно, он давно был у них на примете. Охрана в доме была, но они воспользовались моментом и пробрались внутрь.
Разбойник был один.
Он не направился к хранилищу, а, немыслимое дело, ворвался прямо в комнату госпожи Ваньлинь. Моя комната находилась рядом, но, к стыду своему, я крепко спала, поэтому слишком поздно заметила происходящее.
Разбойник хотел похитить госпожу Ваньлинь. Хотя в хранилище были ослепительные сокровища… Возможно, он испугался строгой охраны? Или ещё по какой-то причине…
Я не знала даже, откуда он узнал расположение комнаты госпожи Ваньлинь, но он пытался увести её. Я услышала их спор и проснулась.
Разбойник что-то тихо говорил, словно пытаясь успокоить её или умоляя. Голос госпожи Ваньлинь доносился глухо, но, судя по всему, она отчаянно отказывалась. Я, только проснувшись, несколько мгновений в полусне слушала этот разговор, а затем резко вскочила. Схватив маленький нож, лежавший у изголовья, я выбежала в комнату госпожи Ваньлинь, соединённую с моей. Ноги дрожали так сильно, что я едва могла стоять, но я изо всех сил закричала:
— Разбойник! Злодей!
Со всех сторон прибежали слуги дома, и разбойника быстро схватили. При свете я увидела его лицо и была потрясена. Это был человек, которого я знала. Нет, не только я — госпожа Ваньлинь тоже была с ним хорошо знакома.
Это был молодой человек из книжной лавки на восточном рынке, который уже много лет приходил в наш дом. Тот самый, что тайком приносил госпоже Ваньлинь любовные повести и сказания, которые ей так нравились. Книжная лавка была не слишком большой, но юноша этот был не груб и не неотёсан, а поскольку работал с книгами, обладал обширными познаниями. Я думала о нём как о хорошем человеке, а тут...
Поскольку это был не чужой человек, госпожа Ваньлинь со слезами просила отца простить его. Она была слишком доброй. Но он пытался похитить девушку, которая должна была войти во дворец. Это было равносильно выступлению против императора. Если бы мы проявили снисхождение, нас самих могли заподозрить в измене. К тому же нельзя было допустить и распространения слухов о попытке похищения, поэтому отец приказал отрубить юноше голову прямо во дворе. Родителям его сказали, что он залез в дом с целью грабежа, через рыночное управление закрыли его лавку, а их самих изгнали из столицы.
Человек, которому госпожа Ваньлинь долгие годы доверяла и с которым была близка, оказался разбойником, попытался похитить её и в итоге был обезглавлен. Естественно, госпожа Ваньлинь была подавлена. Она всё глядела на то место во дворе, где ему отрубили голову, и была погружена в мрачные мысли... Земля во дворе пропиталась кровью, и отец велел заменить её. К счастью, император не узнал об этом деле, и госпожа Ваньлинь благополучно вошла во дворец.
Госпоже Ваньлинь был дарован дворец Цюэчао, и её приняли как супругу Сороку. Несмотря на некоторые ошибки в расчётах, главное — она благополучно вошла во дворец. Если бы после этого она, как и планировалось, получила благосклонность императора, всё должно было идти гладко…
Но…
Даже спустя примерно полмесяца после её вступления во дворец император так и не пришёл к ней. Как бы долго она ни ждала, он даже не появлялся в самом гареме. До меня доходили слухи, что император был слишком занят строительством основ новой династии, и ему было не до гарема. Похоже, это действительно было так. Ведь прежняя династия передала трон лишь формально...
Нет, это я сказала лишнее. Прошу, забудьте, что слышали это.
Однако помимо его занятости, похоже, препятствовали и евнухи, служащие при императоре. Они говорили, например, что супруга Сорока сегодня нездорова, что у неё лунные дни и прочее. Это никуда не годилось. Я была в отчаянии. Во внутренних делах дворца одно слово евнуха, служащего при императоре, могло превратить белое в чёрное. Я немедленно отправила письмо отцу госпожи Ваньлинь и попросила приготовить достаточно золота и шёлка. Когда я раздала это евнухам, служившим при императоре, я получила от них обещание:
— Если Его Величество будет в хорошем расположении духа, он в скором времени посетит дворец Цюэчао.
Они обещали замолвить за нас словечко. Мне было крайне досадно унижаться перед какими-то евнухами, прибегая к закулисным подачкам, но выбора не было. Всё ради госпожи Ваньлинь.
Пока я изо всех сил билась над всем этим, госпожа Ваньлинь лишь рассеянно смотрела в сад. Я предлагала ей поиграть на цине, но она и не притрагивалась к нему. А ведь я, стыдясь и смиряя гордость, пресмыкалась перед этими евнухами...
И всё же госпожа Ваньлинь бережно хранила у груди маленький парчовый мешочек, принесённый из дома. Я не знала, что было внутри. Она сидела, глядя в сад, и сжимала его в руке.
Видя всё это, я наконец вышла из себя и отчитала госпожу Ваньлинь. Как может наложница, которая, возможно, сегодня же будет принимать императора, быть такой безвольной? Госпожа Ваньлинь возразила мне:
— Я не желала становиться наложницей.
Я остолбенела. Потеряла дар речи от изумления — это как раз про тот случай. Что она такое говорила, когда всё уже свершилось? Я принялась терпеливо увещевать госпожу Ваньлинь. Думая, что она, вероятно, нервничает из-за того, что император не приходит, я мягко сказала ей:
— Ведь я с малых лет растила вас и хорошо знаю ваш нрав. Евнухи обещали, Его Величество скоро придёт.
— Лучше бы он никогда не приходил, — проговорила госпожа Ваньлинь с выражением полнейшего отчаяния.
Я снова хотела было накричать на неё, но сдержалась. И всё же...
— Если ты так любишь Его Величество, так сама и становись наложницей!
Меня охватил гнев, и я, не помня себя, занесла руку. Я собиралась ударить госпожу Ваньлинь по лицу, но в последний момент пришла в себя. Лица я не коснулась… Но всё же ударила её по руке. Парчовый мешочек, который она держала, упал на пол, и его завязка развязалась. Из него высыпалось что-то похожее на землю. Земля... нет, это была и вправду земля. Когда я поднесла её к лицу и принюхалась, то почувствовала металлический запах. Я поняла, что это запах крови.
— Неужели…
Я спросила госпожу Ваньлинь, что это за земля. Госпожа Ваньлинь призналась, что это земля из сада её родного дома — с того места, где тому юноше отрубили голову. Когда её отец велел заменить землю, она тайком собрала её в мешочек.
Зачем ей было хранить такую вещь? Неужели, этого не могло быть... Госпожа Ваньлинь того юношу…
Я обеими руками собрала рассыпавшуюся землю, выбежала в сад, высыпала на землю всё вместе с той, что была в парчовом мешочке, и стала топтать её. Я втаптывала её, перетирая подошвами туфель, пока земля сада и земля, пропитанная кровью того юноши, не смешались в одно целое.
Госпожа Ваньлинь вцепилась в мои ноги и, плача, умоляла меня остановиться. Она накрыла собой растоптанную землю и плакала, словно выла.
«Кто же это? — подумала я. — Куда делась та госпожа Ваньлинь, которую я растила? Это не она. Женщина, что отдала сердце какому-то юнцу из книжной лавки — не императору и даже не сановнику, — и рыдает, упав на землю, не может быть моей госпожой Ваньлинь».
Меня будто окутало чёрным пологом, я больше не могла ни о чём думать. Очнулась я уже сидящей на кушетке в рассеянности. Пришёл евнух и объявил, что этой ночью император посетит нас. При этом известии я наконец пришла в себя.
«Его Величество прибудет! Наконец-то! Теперь-то уж всё непременно наладится. А то, что было раньше, наверное, просто привиделось мне. От тревоги, что Его Величество не идёт, у меня средь бела дня случилось наваждение».
— Госпожа Ваньлинь! — позвала я, думая, что она, должно быть, во внутренних покоях.
Но когда я, воодушевлённая доброй вестью, вбежала туда, там было пусто. Где же она в такой важный момент? Нужно ведь принять ванну и одеться особенно прекрасно. Какое платье выбрать — алое? Или, быть может, персиковое? Надо заново уложить волосы, заколоть их нефритовой шпилькой, подвесить золотые украшения...
Думая обо всём этом, я искала госпожу Ваньлинь.
«А вдруг она всё ещё плачет в саду?»
Если так, то на сей раз уж точно надо будет её строго отчитать. Или лучше уговорить лаской? А может, разжалобить?..
«Но нет, ведь это было моё дневное наваждение, значит, госпожи Ваньлинь никак не может быть в саду».
В саду госпожи Ваньлинь и правда не оказалось. Я с облегчением вздохнула.
«Всё же то был лишь сон».
Земля была истоптана, но, наверное, это евнух, которому велели срезать редкие цветы сливы, всё здесь вытоптал — с них станется. Если прикажешь срезать цветы, они преспокойно растопчут те, что перед ними. Они умеют делать только то, что им приказано. А порой и приказанного толком не исполнят. Надо же было так истоптать землю!.. Надо будет велеть всё разровнять… Но сейчас важнее найти госпожу Ваньлинь.
«Распоряжусь потом», — отметила я про себя и направилась в глубину сада.
Там был пруд — широкий и прекрасный. Водная гладь всегда сияла, ровная, словно зеркало. Вдруг мне почудился оттуда голос госпожи Ваньлинь — чистый, как прозрачная вода, прохладный и ясный. Окликая её, я вышла на берег. Пруд в тот день тоже сиял ясной гладью. Вокруг были посажены ивы, отражавшиеся в воде. Подул лёгкий ветерок, листья ив качнулись, и по воде пошла рябь. И снова мне показалось, что я слышу голос госпожи Ваньлинь, и я огляделась вокруг.
У самой кромки воды цвёл саврурус — их листья, наполовину белые, будто припудренные, свешивались вниз вместе с маленькими бутонами. Рядом стояли аккуратно поставленные парчовые туфельки — расшитые яркими узорами цветов и птиц, те самые, что носила госпожа Ваньлинь.
Я подбежала к туфелькам и пристально вгляделась в гладь пруда. Лишь изредка по воде пробегала лёгкая рябь, и было совершенно тихо. Я хотела было тотчас вернуться во дворец, но заколебалась. Нужно было как можно скорее вытащить госпожу Ваньлинь. Но нельзя допустить огласки. Что, если это дойдёт до ушей императора?..
Но и броситься в пруд в одиночку я тоже не могла. Я швырнула туфельки в воду и вернулась во дворец, объявив, что госпожа Ваньлинь по случайности упала в пруд. Я велела служащим развести огонь и приготовить побольше ткани, а евнухам — искать в пруду. Вода была прозрачной, и госпожу Ваньлинь нашли довольно скоро и вытащили. Но пульс уже остановился, и сколько ни ждали, дыхание к ней не вернулось.
Наложница утопилась прямо перед визитом императора! Если бы это открылось, последствия были бы ужасны. Я твёрдо стояла на том, что госпожа Ваньлинь, к несчастью, поскользнулась и упала в пруд. Никто не видел, что там произошло, поэтому раз я так говорила — опровергнуть это было нельзя. Было решено, что госпожа Ваньлинь погибла в несчастном случае.
Но это всё равно не отменяло нашей оплошности. Императрица сурово осудила её, заявив, что наложнице, которой предстояло принять императора, гулять у самой кромки воды было неподобающим легкомыслием и безрассудством. Разумеется, император тоже был в гневе. Меня, а также евнухов и служащих дворца Цюэчао наказали; не обошло наказание и отца госпожи Ваньлинь.
Когда наложница получает любовь императора, блага изливаются и на родню, но когда наложница совершает проступок — на родню тоже ложится ответственность. Её отца лишили должности главы ведомства чинов и сослали в Юэчжоу. Потеряв свою драгоценную жемчужину, он, казалось, сильно пал духом и, как я слышала, скончался в месте ссылки через полгода.
Меня отправили в Сиюаньляо — ведомство омовения скверны. Это место, куда в итоге попадают дворцовые служанки, совершившие преступление или заболевшие; его называют кладбищем дворцовых служанок. С тех пор я всё время стираю там грязные одежды.
Руки постоянно находятся в воде в тазу, и времени вытереть их нет, поэтому трещины от холода и воды раскрываются широко, и они очень болят. Почему же день за днём я должна бесконечно стирать одежду в холодной воде? Если бы госпожа Ваньлинь была жива, я бы никогда не оказалась в таком положении…
Но что толку сетовать? Ведь госпожи Ваньлинь больше нет... И когда я стираю, в шуме плещущейся воды мне слышится голос госпожи Ваньлинь. Голос, чистый как прозрачная вода. Я не могу ошибиться. Наверное, он доносится через воду из того самого пруда. Я не могу разобрать, что именно она говорит. Иногда мне кажется, будто она плачет. Каждый день, изо дня в день, я слышу этот голос. Не было дня, чтобы он не звучал. Из воды госпожа Ваньлинь зовёт меня. И когда я погружаю одежду в воду, и когда оттираю её, и когда вода капает с выжатой одежды — её голос звучит прекрасно и чисто.
Я очень сожалею о госпоже Ваньлинь. Душа госпожи Ваньлинь всё ещё блуждает в том пруду. Бедная, несчастная госпожа Ваньлинь.
Госпожа супруга Ворона, пожалуйста, спасите госпожу Ваньлинь. Пожалуйста, переправьте её душу в Землю Блаженных. Прошу вас….
————— ⊱✿⊰ —————
Высказав свою мольбу Шоусюэ, госпожа Ань исчезла — её фигура медленно растаяла, словно распускающийся дым. Шоусюэ легко вздохнула и поднялась со стула.
«Похоже, в Землю Блаженны она не переправилась».
«Такие посетители, как ты, иногда приходят», — как она и сказала в самом начале, подобные посетители были не впервые. Призраки, приходящие к супруге Вороне. Одни знали, что мертвы, другие — не осознавали этого. Госпожа Ань, похоже, относилась ко вторым.
Шоусюэ раздвинула полог и вошла , бросила на кушетку накидку, которую держала на плечах. Синсин уже крепко спал. Бросив на него взгляд, она села на кровать и легла.
— …«Спасти Ваньлинь», значит… — рассеянно глядя в темноту, подумала Шоусюэ и закрыла глаза. Сон пришёл сразу.
На следующий день Шоусюэ спросила у Хунцяо:
— Ты знаешь дворцовую служащую по фамилии Ань?
Раньше Хунцяо находилась в Сиюаньляо, поэтому Шоусюэ подумала, что она может её знать. Хунцяо несколько раз моргнула и чуть наклонила голову, словно размышляя.
Когда Шоусюэ впервые встретила её в Сиюаньляо, лицо Хунцяо было бледным, и казалось, что она вот-вот умрёт. Но сейчас цвет её лица вернулся, а щёки стали полнее. Её возраст Шоусюэ никогда не спрашивала, но, вероятно, ей было около тридцати. В отличие от Дзюдзю, которая была нетерпеливой и легко показывала эмоции, Хунцяо всегда оставалась спокойной и уравновешенной.
— Старая женщина, которая была служанкой супруги Сороки в эпоху прежнего императора, — добавила Шоусюэ.
Хунцяо несколько раз понимающе кивнула. Значит, знала.
— Она говорила, что слышит голос умершей супруги Сороки?
Хунцяо и на это кивнула.
— Вот как...
Шоусюэ принесла черновую бумагу и кисти, которыми пользовался Исыха для упражнений в письме, и положила на стол. Растерев тушь, она дала кисть Хунцяо.
— Что за женщина была эта госпожа Ань?
Хунцяо, взяв кисть, немного подумала и написала:
«Все сторонились её, считая жуткой». И добавила: «Потому что она всё время говорила, будто слышит голос из воды».
— Значит, остальные этого голоса не слышали?
Хунцяо кивнула.
«Я сама никогда напрямую с ней не разговаривала, поэтому не знаю подробно, какой она была». — написала она, а затем, добавив туши, снова повела кистью. Но на этот раз это были не знаки, а изогнутые линии. Она рисовала. Появились глаза, нос, рот, брови... и постепенно проступило лицо.
— Ого, у тебя хороший талант.
В мгновение ока получилось лицо старой женщины. Это было лицо госпожи Ань, которую Шоусюэ видела прошлой ночью.
— Госпожа Ань. А я и не знала, что у тебя есть способности к рисованию.
«Рисунок порой быстрее слов», — написала она и снова задвигала кистью. На этот раз рисунок был немного проще. Это было лицо юной девушки. Миловидное круглое личико с трогательными, как у жаворонка, глазами. Шоусюэ сразу поняла, кто это:
— Дзюдзю.
Хунцяо радостно улыбнулась и кивнула.
— Это надо сохранить. Хотя нет, может, лучше попросить нарисовать на хорошей бумаге?
Хунцяо поспешно замотала головой.
— Не хочешь? Тогда оставлю этот.
Пока Шоусюэ, пристально разглядывая рисунок, держала его в руках, из кухни вошла Дзюдзю с чаем.
— Ой, а что это за рисунок?
— Хунцяо нарисовала. Твоё лицо.
— Ого-о! — Дзюдзю широко раскрыла глаза от восхищения. — Это я? Хунцяо, вы так хорошо рисуете! — Дзюдзю выглядела очень довольной. — Госпожа, пожалуйста, попросите Хунцяо нарисовать и вас.
— Меня не надо. А других ты можешь нарисовать?
Хунцяо, задумавшись, какое-то время смотрела в пустоту, а затем решительно взялась за кисть и начала рисовать. Твёрдый, волевой подбородок, плотно сжатые в прямую линию губы, припухшие глаза.
— Гуйцзы.
Беспричинно хмурое выражение лица было схвачено очень верно.
— Хунцяо, а Его Величество? Можете нарисовать Его Величество?
На горячий вопрос Дзюдзю Хунцяо подняла брови и замахала обеими руками. Похоже, она хотела сказать: «Ни в коем случае». Дзюдзю разочарованно надула губы.
— А я думала, если будет портрет, можно будет спокойно его разглядывать.
— Даже без портрета он и так часто сюда приходит.
— Но ведь нельзя же, когда Его Величество приходит, пристально разглядывать его лицо!
Шоусюэ подумала: неужели это лицо настолько хочется разглядывать? Выражение у него почти не меняется.
— К тому же, если повесить здесь его портрет, вам не будет одиноко, даже когда Его Величество не приходит, госпожа.
Шоусюэ поморщилась:
— Чтобы я повесила у себя его портрет? Ни за что. И вообще, мне не становится одиноко оттого, что он не приходит.
— Вот вы так говорите, а в дни, когда Его Величества нет, госпожа выглядит скучающей.
— …
В глазах Дзюдзю, похоже, существовала какая-то другая Шоусюэ, которая была Шоусюэ и в то же время не была ею. Интересно, как нужно видеть, чтобы прийти к такому толкованию?
— Тогда как насчёт Исыхи? — спросила Дзюдзю у Хунцяо. — А ещё, например, господина Вэнь Ина.
Лицо Исыхи Хунцяо нарисовала сразу, но Вэнь Ин, похоже, оказался труднее. Хунцяо объяснила, что никогда отчётливо не видела его лица.
— И правда, он ведь обычно здесь не находится.
Вэнь Ин был телохранителем Шоусюэ, евнухом, который вообще редко показывался перед остальными. Когда Шоусюэ куда-то шла, он прятался поблизости, присматривая за ней, а когда она находилась во дворце Йемин, обходил окрестности. Но, наверное, ему было скучно. У Шоусюэ ведь не было врагов, которые стали бы на неё нападать.
— Давайте как-нибудь попросим его показать лицо как следует! У Вэнь Ина ведь красивое лицо, — беспечно сказала Дзюдзю, но Хунцяо знаком показала: «Не стоит мешать работе», — чем мягко её одёрнула. Шоусюэ пила чай и наблюдала за ними.
— Госпожа, — раздался голос Вэнь Ина без всякого предупреждения, и она чуть не выронила чашку. Обернувшись, она увидела его коленопреклонённым у двери, ведущей во внешнюю галерею.
— Ты был здесь, Вэнь Ин?
— Я только что вернулся.
— И как?
С самого утра Шоусюэ отправляла Вэнь Ина в Сиюаньляо.
— Прошлой ночью она скончалась. Говорят, у неё была болезнь лёгких.
— Вот как.
…Госпожа Ань прошлой ночью умерла. И её дух почти сразу явился к Шоусюэ; значит, должно быть, её очень тревожила Ваньлинь. Впрочем, если она всё время слышала голос Ваньлинь, забыть о ней было невозможно.
Шоусюэ поднялась со стула.
— Я хочу пойти к пруду дворца Цюэчао.
Вэнь Ин кивнул:
— Я провожу вас.
— В таком случае я тоже пойду…
Дзюдзю с воодушевлением шагнула вперёд, но Шоусюэ отказала:
— Мы скоро вернёмся, в этот раз не нужно.
Дзюдзю уже собиралась возразить: «Но…», однако Хунцяо ткнула её локтем, и та закрыла рот.
— Исыха, должно быть, скоро закончит уборку и придёт сюда. Посмотрите с Хунцяо его упражнения в письме.
Получив поручение, Дзюдзю радостно улыбнулась:
— Слушаюсь. Мы уж точно сделаем так, чтобы он заметно продвинулся!
Шоусюэ вышла из дворцовых покоев и направилась к дворцу Цюэчао. Это был дворец к югу от дворца Йемин. Когда они проходили между рододендронами и деревьями табу, Вэнь Ин внезапно поднял голову вверх. Раздался хлопот крыльев, и одна птица улетела прочь. Птица бурого цвета с белыми пятнами — звёздная ворона, ореховка. Выпавшее перо упало к ногам. Вэнь Ин расслабил плечи и извинился:
— Прошу прощения.
— Ничего.
Шоусюэ подняла перо. Это было коричневое перо с белым кончиком и зелёным отливом. Красивое перо. Интересно, обрадовался бы кто-нибудь, если бы она его подарила? Перед мысленным взором промелькнуло несколько лиц, и Шоусюэ выпустила перо из рук.
Это не то, о чём должна думать супруга Ворона.
Шоусюэ ускорила шаг.
Дворец Цюэчао можно было узнать по декоративной черепице с сороками и по багряннику, окружавшему дворцовые постройки. Ранней весной тёмно-пурпурные цветы выделялись даже издалека, а в облачные дни казалось, будто дворец окутан красной дымкой. Сороки на декоративной черепице были изображены парой и держали в клювах веточки для строительства гнезда.
— Пруд находится в глубине сада. Почти на окраине дворца.
Вэнь Ин прошёл мимо багрянника и направился дальше. Цветы уже опали, и с ветвей свисали зелёные стручки.
— Ты и здесь когда-то бывал?
— Да, — коротко ответил он.
То ли как шпион, то ли, если не доходило до этого, чтобы разузнать обстановку.
— Вэй Цин на тебя полагается, верно?
Не оборачиваясь, Вэнь Ин ответил:
— Если это так, это нежданная радость. Я уже сообщил здешним евнухам.
Похоже, каждый раз, когда Вэнь Ин оказывался при каком-нибудь дворце, он заводил знакомого евнуха. Вероятно, потому что потом это было удобно — как сейчас.
Они обошли здание сзади и вошли внутрь через ворота, которыми пользовались низшие работники. Там была кухня, а также здания, похожие на жилища дворцовых служанок и евнухов. По устройству дворцы наложниц, кажется, мало чем отличались друг от друга.
Пруд был мрачноватым. Госпожа Ань говорила, что водная гладь была прекрасна, словно зеркало, но, хотя вода и впрямь была прозрачной, казалось, будто её окутывает какая-то тень. Должно быть, потому что за окрестностями никто не ухаживал. Ивы, чьё отражение виднелось в воде, были беспорядочно обвиты плющом, а их свисающие ветви спутаны. Прибрежные травы и цветы из-за времени года разрослись буйно, выше всякой меры, и их густой запах смешивался с запахом воды, так что становилось почти душно. Саврурус, о котором рассказывала госпожа Ань, тоже, вероятно, с тех времён пустил побеги куда дальше и теперь рос целыми зарослями.
Одним словом — место было запущенным.
— Это место находится далеко от дворцовых покоев, к тому же прежде здесь упала в воду и утонула наложница, поэтому сюда почти никто не подходит. Нынешняя супруга Сорока тоже избегает этого места, говоря, что здесь мрачно. Потому оно стало наполовину забытым.
— Вот как.
«Если его привести в порядок, это было бы живописное место», — подумала Шоусюэ.
Когда она осматривала всё вокруг, краем глаза заметила, как из зарослей высокой травы выходит нечто похожее на человеческую фигуру. Вэнь Ин насторожился, но Шоусюэ подняла руку, останавливая его. Это был не человек.
Появившееся существо было похоже на бледную дымку и ещё не приняло человеческой формы. Пока она смотрела, оно постепенно начало обретать очертания. Показалось лицо, покрытое морщинами, с приоткрытым ртом; волоча за собой выцветшую, землистого цвета одежду, оно, шатаясь, побрело к кромке воды.
Это была госпожа Ань. Однако её облик был ещё более ужасен, чем прошлой ночью. Седые волосы были в страшном беспорядке, тело — кожа да кости. Кожа потрескалась и приобрела землистый оттенок, веки глубоко ввалились, и только глаза страшно вытаращены. Подол одежды был изодран в лохмотья и при каждом шаге рвался и распадался. Госпожа Ань опустилась на корточки у воды и, подавшись вперёд, заглянула в водную гладь.
— Госпожа Ваньлинь... — раздался протяжный голос.
Не сводя глаз с поверхности воды, она всё повторяла движение, будто пыталась зачерпнуть воду обеими руками, но руки призрака ничего не могли ухватить и лишь рассекали пустоту. Но госпожа Ань всё без конца пыталась зачерпнуть воду.
Шоусюэ подошла к ней. Она услышала низкое бормотание. Чем ближе она подходила, тем яснее становились слова.
— Не исчезает... почему... если бы только... если бы только не было воды...
— Ты всё ещё слышишь голос Ваньлинь?
Госпожа Ань подняла лицо и уставилась на Шоусюэ вытаращенными глазами.
— Ах! — простонала она и, словно цепляясь за спасение, пала ниц у ног Шоусюэ. — Госпожа супруга Ворона! Вы пришли! Прошу вас, спасите госпожу Ваньлинь!
Шоусюэ посмотрела на пруд. Водная гладь была спокойна; лишь время от времени ветер поднимал лёгкую рябь. Кроме госпожи Ань, других духов не было. Голоса тоже не звучало.
— ...Ваньлинь здесь нет. Она, должно быть, уже переправилась в Землю Блаженных.
Госпожа Ань широко распахнула свои ввалившиеся веки.
— Что вы говорите? Ведь я так ясно слышу её голос!
— Никакого голоса нет.
— Вот же, и сейчас госпожа Ваньлинь зовёт меня! Этим голосом, снова и снова… — Не обращая внимания на слова Шоусюэ, госпожа Ань продолжала настаивать. С испуганным лицом она смотрела на воду и снова начинала делать движения, будто зачерпывает воду. — Нужно вычерпать всю воду... Если не будет воды, должен исчезнуть и голос...
Пальцы госпожи Ань, снова и снова пытавшейся зачерпнуть неосязаемую воду, становились всё более костлявыми, на них отрастали острые когти. Волосы спутывались ещё сильнее, глаза лихорадочно блестели, уголки губ загибались вверх, словно разрываясь.
— Госпожа... — в голосе Вэнь Ина смешались тревога и растерянность, но Шоусюэ ответила: «Всё в порядке».
— Что же такого страшного в том, что слышится голос, госпожа Ань?
Госпожа Ань вздрогнула и замерла, затем посмотрела на Шоусюэ снизу вверх. Значит, слова ещё доходят до неё. Когда слова перестанут доходить, а её облик изменится полностью, она перестанет быть духом. Она станет демоном.
— Чего ты на самом деле боишься?
Глаза госпожи Ань распахнулись, а руки задрожали.
— Я... боюсь? Я лишь... мне лишь жаль госпожу Ваньлинь...
Шоусюэ тихо покачала головой:
— Брось притворяться. Ты не жалеешь Ваньлинь и уж тем более не любишь её.
Госпожа Ань закрыла рот и пристально смотрела на Шоусюэ.
— Прекрати унижать Ваньлинь своим лицемерием. Довольно и того, что она терпит твой произвол после смерти, — это слишком жестоко.
— Вы называете это лицемерием? Это уж слишком. — Из глаз госпожи Ань потекли слёзы. Но на её искажённом лице они не были похожи на слёзы. Острые когти впились в землю, раздирая её. — Я с двадцати двух лет посвятила всю себя госпоже Ваньлинь! Без моей самоотверженности она не смогла бы войти во дворец! Я согласилась быть служанкой десятилетней девчонки из семьи, которая была куда ниже моей! Потому что мне больше некуда было идти! Меня, которую всего через два-три года после свадьбы за то, что не родила ребёнка, обзывали бесплодной, отослали обратно из дома мужа, — как же мне было стыдно в родительском доме! Разве может женщина с дурной славой бездетной снова выйти замуж? Вот я и согласилась! И этот выскочка-отец, и эта девчонка, которая без тени сомнения обращалась со мной как со служанкой, — как же я их ненавидела! Но я исправно растила госпожу Ваньлинь. Я воспитала из неё даму, которой не стыдно было войти во дворец. Разве я не справилась? — прорычала госпожа Ань, выпалив всё разом. — И вот! И после всего этого госпожа Ваньлинь... поступила так... так неблагодарно!
Госпожа Ань ударила кулаком по земле. Слушая, как она поносит Ваньлинь, покончившую с собой, называя её неблагодарной, Шоусюэ почувствовала тяжесть на сердце.
— ...Ваньлинь умерла, — коротко, словно уронив, проговорила Шоусюэ, и госпожа Ань вздрогнула, остановив руку.
— Да, да. Госпожа Ваньлинь умерла. Должно быть, она страшно меня ненавидит. Именно так. Ведь это из-за меня. Я понимаю. Поэтому... я и боюсь. Боюсь ненависти госпожи Ваньлинь, — отбросив притворство, госпожа Ань заговорила решительно и прямо. — Помогите мне, госпожа супруга Ворона. Слова её ненависти не выходят у меня из головы. Прошу, защитите меня. Со дна пруда она снова и снова зовёт меня. Хочет утащить меня на дно. Помогите мне!
В облике, уже почти превратившемся в демона, госпожа Ань так умоляла, но Шоусюэ просто стояла неподвижно. Ей хотелось по возможности отправлять призраков в Землю Блаженных. Хотелось избавлять их от страданий. Но в чём она могла помочь госпоже Ань? Как можно было её спасти? Перед замолчавшей Шоусюэ госпожа Ань попыталась вцепиться в неё. Но её руки не могли ухватить одежду Шоусюэ и лишь рассекали пустоту.
— Не мне спасать тебя.
— Госпожа супруга Ворона, как же...
— Это ты сама тянешь себя на дно. Голос со дна — это твой собственный голос. Прислушайся.
Госпожа Ань перестала цепляться и, словно испугавшись чего-то, затрепетала взглядом.
— Ты боишься не Ваньлинь. Ты боишься самой себя.
Госпожа Ань замотала головой: «Нет! Нет!» Её спутанные волосы разметались.
Тот, кто не носит в душе вины, не услышит голосов, которых нет. То, чего она страшится, — это, верно, она сама, доведшая Ваньлинь до смерти.
С криком, похожим на вой, госпожа Ань резко обернулась и рухнула у кромки воды. Так, не вставая, она принялась размахивать руками, пытаясь разгрести воду. Но водная гладь оставалась безмолвной и недвижимой. Задыхаясь, пытаясь раздвинуть воду, госпожа Ань вошла в пруд. Пошатываясь, она шаг за шагом продвигалась вперёд, и её тело постепенно погружалось в воду. Скрылась поясница, погрузились плечи, и, наконец, голова.
Голова с седыми волосами ушла под воду.
— Ах, под водой голоса не слышно... — раздался голос госпожи Ань, наполненный радостью, а затем всё стихло. Поверхность пруда по-прежнему оставалась тихой и прозрачной.
— Госпожа, это…
На оклик Вэнь Ина Шоусюэ покачала головой.
— Возможно, со временем вода спасёт душу этой женщины.
Холод и тяжесть воды, обволакивающей её, солнечный свет, дрожащий на водной глади, тени, падающие на дно, — возможно, всё это будет шлифовать душу того демона, омывать её, растворять. Но сама Шоусюэ сделать этого не могла.
— Вэнь Ин, не мог бы ты немного срезать плюща?
Шоусюэ указала на плющ, обвивший ивы. Вэнь Ин быстро принёс целую охапку плюща. Шоусюэ связала его в кольцо, достала из-за пазухи скрученную бумажную нить и привязала к нему. На бумажной нити киноварной тушью были написаны знаки. Она бросила кольцо в сторону пруда. Кольцо из плюща, описав дугу, упало в воду, подняв лёгкие брызги, и затонуло. Остались лишь круги на воде.
— Это искусство, которым хорошо владеют колдуны. Линян говорила, что научилась ему. Теперь госпожа Ань не сможет выйти из пруда, но, думаю, лучше сделать так, чтобы сюда никто не приближался.
Хотя, похоже, это и без того было место, куда никто не приходил.
— Возвращаемся.
Шоусюэ развернулась. Вэнь Ин последовал за ней.
— Позволите задать вопрос?
— Какой?
— Неужели даже вы, госпожа, не можете изгнать подобных существ?
Шоусюэ немного подумала, прежде чем заговорить.
— ...Уничтожить — это просто. Но это нежелательно.
— Почему же?
— Уничтожить — значит полностью стереть душу, так что она даже не перейдёт в Землю Блаженных. ...Не мне решать, какая душа нужна, а какая нет.
Умершие — печальны. Все одинаково печальны. Шоусюэ жива. Для живого человека разделять мёртвых и решать их участь — высокомерие.
— Изначально живые и мёртвые разделены. Я лишь иногда соединяю их, а иногда разъединяю. Только и всего.
Даже желание спасти, вероятно, было лишь высокомерием. И всё же иногда она не могла полностью отказаться от этого желания.
«Линян, наверное, справилась бы лучше».
Тяжело передвигая ноги, она удалялась от запустелого пруда. Голоса со дна не было слышно.
Вернувшись во дворец Йемин, она увидела, как Дзюдзю и Хунцяо, усадив между собой Исыху, учили его грамоте.
— Ах, госпожа супруга Ворона! — Исыха поспешно соскочил со стула и преклонил колени рядом с Шоусюэ. — Для вас письмо.
— Письмо? От кого?
— От Его Величества.
— Выбрось, — коротко ответила Шоусюэ. Исыха испуганно поднял лицо и растерянно замер.
— Но… как же…
Не было смысла ставить ребёнка в неловкое положение. Шоусюэ протянула руку.
— Давай сюда.
— Да, — Исыха с облегчением достал из-за пазухи письмо.
Письмо было завёрнуто в бумагу с выдувным узором в виде пары рыб, да ещё и преувеличенно окурено благовониями.
«Наверняка это издёвка Вэй Цина», — подумала Шоусюэ.
Гаодзюнь не был мужчиной настолько утончённого вкуса, чтобы окуривать благовониями письмо, адресованное женщине.
«Если содержание окажется пустяковым, можно будет использовать его как образец для упражнений Исыхи», — решила она, разворачивая письмо.
Из Гаодзюня вышел бы хороший образец: он писал аккуратными, строгими, твёрдыми иероглифами. Пробежав глазами развёрнутое письмо, Шоусюэ некоторое время сидела с плотно сжатыми губами, погрузившись в раздумья.
— Что-то случилось? — спросила Дзюдзю.
— Нет… — Шоусюэ сложила письмо и убрала за пазуху.
«Дунгуань Сюэ Юйюн — старый знакомый Линян. Тебе стоит встретиться с ним и поговорить. В ближайшее время я устрою место для беседы…»
«Что он хочет сделать, сводя меня с дунгуанем? Есть ли у Гаодзюня какой-то замысел?»
По одному письму было непонятно. Но…
Старый знакомый Линян?
— Что вы сделаете с ответом? Я доставлю его.
— Никакого ответа…
Она уже хотела сказать: «Я писать не стану», но Исыха сияющими глазами ждал приказа, и Шоусюэ не выдержала. Наверное, ему было радостно выполнять поручения.
— Подожди немного, — сдалась Шоусюэ и, достав из шкатулки цветную пеньковую бумагу, взялась за кисть. Выбрав лист бледно-голубого цвета, она написала лишь одно слово: «Поняла». Сложив, передала Исыхе. Исыха, раскрасневшись, с жаром пообещал: «Непременно доставлю Его Величеству!»
— Это не такое уж важное письмо, — заметила Шоусюэ, но Исыха, полный усердия, вышел из дворца.
— Ему так хочется отплатить вам добром, просто сил нет, — улыбнулась Дзюдзю. Хунцяо тоже расплылась в улыбке.
— Отплатить добром?
— За то, что вы, госпожа, подобрали его, когда ему было некуда идти.
— ...Но ведь это я и поставила его в такое положение.
— Ну что вы, госпожа, это не так. Выгнал Исыху из дворца Фейянь тот учитель, а не вы. Да и вообще, может, он в любом случае не смог бы оставаться наставником. Говорят, сейчас он слёг...
— Что?
Хунцяо тронула Дзюдзю локтем. Та зажала рот рукой, а Хунцяо одними губами укорила её: «Болтушка».
— Тот евнух слёг?
— Нет, похоже, не настолько серьёзно. Я сболтнула лишнего, простите, — извинилась Дзюдзю.
— Ничего. Если это неважно, я пропущу мимо ушей.
— Госпожа... — Дзюдзю просияла, но Хунцяо быстро начертала что-то на черновой бумаге и показала Шоусюэ: «Не стоит её баловать». На это Шоусюэ всё же слегка улыбнулась.
Ночью Шоусюэ одна сидела за столом. На столе были разложены листы разноцветной пеньковой бумаги: бледно-розовая, жёлтая, абрикосовая, цвета увядшей травы... Все они были усыпаны золотой и серебряной фольгой. Рядом лежали кисть и тушь. Кисть с бамбуковой ручкой — «воробьиная головка» — и тушь в форме лодочки с рельефной надписью места изготовления. Это была знаменитая тушь с востока, высшего качества.
Когда Исыха отнёс ответное письмо, он с трудом дотащил всё это обратно. Это был подарок от Гаодзюня. И смысл этого подарка был примерно таким: «Пиши мне больше писем».
«Можно подумать, мы влюблённые, чтобы так часто обмениваться письмами, — подумала она. — Хотя и между друзьями такое бывает».
Гаодзюнь, оказывается, был весьма усерден в переписке. Говорят, он часто писал и другим наложницам.
«Трудяга», — мысленно усмехнулась она.
Собрав бумагу в лакированный поднос и убрав кисть и тушь в шкатулку, она уже поднялась, чтобы убрать всё в комод, как вдруг ощутила в себе чувство, будто что-то с треском разбилось вдребезги.
— Это…
Шоусюэ схватилась за одну руку. Печать была разрушена.
Она поспешно направилась к двери. Синсин поднял шум, разбрасывая перья, но она не обратила на него внимания. Выйдя из дворцовых покоев, она пошла той же дорогой, что и днём. Шоусюэ направлялась к дворцу Цюэчао.
Лунный свет освещал путь. Тени деревьев лежали на земле уже иначе, чем днём. Синева Лунный свет освещал дорогу. Тени деревьев ложились на землю совсем иначе, чем днём. Это были призрачно-синие, затягивающие в себя тени.
Начинали звенеть цикады. Пока ещё не так назойливо. Когда их стрекот станет совсем громким, значит, лето в самом разгаре.
Шоусюэ прошла мимо багрянника и обошла дворец Цюэчао сзади. От дворцовых покоев лился свет, более густой, чем лунное сияние. Подвесные фонари на наружной галерее ярко горели. Фонари сияли ослепительно, но вокруг стояла тишина, настолько глубокая, что она казалась несоразмерной этому свету.
Шоусюэ направилась к пруду.
То ли из-за ночной темноты, то ли по другой причине, запущенность здесь ощущалась не так сильно, как днём. Плющ и беспорядочно разросшиеся деревья и травы в лунном свете, скорее, имели печальное, уединённое очарование. Но в этом месте было что-то холодное и пустынное.
«…Как я и думала».
Заклинание с кольцом из плюща, которое бросила Шоусюэ, не действовало. То, что она почувствовала недавно, было знаком того, что его разрушили. И более того...
Шоусюэ глядела на гладь пруда. Холодный свет луны освещал недвижную воду. На ней лежали чёрные тени ив. Присутствия госпожи Ань там не было. Госпожа Ань разорвала заклинание Шоусюэ и сбежала?
Нет, не так.
Его разорвали снаружи. Присутствие госпожи Ань слабо витало вокруг. Осколки — там и тут, тонкие, едва заметные.
«Что это за присутствие, разбросанное повсюду? Словно... кто-то разорвал и поглотил её».
Шоусюэ отступила назад. Неосознанно. Ноги словно одеревенели. Всё её существо охватило страхом.
Внезапно она вспомнила, что уже испытывала этот страх раньше. В ночь новолуния. Когда госпожа Улянь, вырвавшись, увидела того юношу в портовом городке. Тот же самый страх.