1

— Что всё это значит?!

Пока девушка обескуражено кричит, я лишь тихо за ней наблюдаю. Мне вполне понятны её чувства, и подобная реакция кажется мне более чем естественной, однако скорбеть или гневаться вместе с ней я не могу. Мне множество раз приходилось переживать подобное, и, откровенно говоря, сейчас это было бы уже совершенно неуместно.

Я давно не испытываю чистых, сильных эмоций, как это делает она. Всё, что у меня осталось — это глубокая усталость и отстранённость… Мне приходится лишь вздыхать о своей глупой, муторной судьбе и задаваться вопросами об очередном повторении этого фарса.

— Что-что, очевидно же. Таким вот образом этот мир устроен.

— Значит… это было известно тебе с самого начала?

— Именно. Но какой мне был смысл об этом говорить? Разве вы бы стали меня слушать?

Я отвечаю с некоторой издёвкой, и девушке остаётся только мяться, бормотать какую-то грубость и смотреть на меня исподлобья. Подобной искренности я могу лишь позавидовать. Вместе с тем я не могу не относиться к ней с жалостью.

Наверняка она была бы куда счастливее, если бы умерла и так ничего не узнала. В каком-то смысле её возмущение — это эмоция человека, лишённого своего покоя, и даже если она понимает, что вымещать злость на мне неуместно, то вряд ли может что-то с этим поделать.

Да, всё-таки всё происходит точно так же, как всегда.

— Предыдущий Надаре реагировал похожим образом. А отныне новой Надаре надлежит стать тебе.

— Не называй меня так!

Встав на ноги в порыве эмоций, она пытается прокричать своё имя. «Меня зовут», «Меня зовут» — уже шепчет, словно пытаясь ухватиться за что-то, но закончить фразу ей не удаётся, и понимание этой действительности искажает её лицо гримасой ужаса.

Поскольку подобный ход событий я видела уже множество раз, я объясняю ей всё безо всяких стеснений, так же, как делала это до сих пор.

— У этого Слова совсем иной вес. Помнишь ты своё настоящее имя или нет, произнести его и тем самым отрицать нынешнюю действительность ты не в состоянии ввиду статуса. Титул Надаре, как и я, существует с самого сотворения вселенной.

Потому ему нельзя противостоять чувствами или историей одного индивида. Какова бы ни была его личная воля, будучи избранным в качестве Надаре, он обречён жить в качестве Надаре.

Нет, пожалуй, правильнее будет сказать, что именно «люди подобного сорта» и становятся Надаре. Девушка продолжает смотреть на меня с мрачным видом и цедит сквозь зубы, словно выдавливая слова:

— Я ни за что… не призна́ю такой мир. Я разрушу его весь, без остатка.

— Пожалуйста, ни в чём себя не сдерживай.

— Думаешь, у меня не получится?!

— Этого я не говорю. Просто и особых ожиданий не испытываю.

Я не подстёгиваю её, а безучастно говорю всё как есть.

Что же, как долго ей удастся сохранять своё изначальное намерение? Из своего опыта я знаю, что все предыдущие Надаре поначалу вели себя так же. Гневались на несправедливость этого мира и бушевали, словно пытаясь отомстить всему сущему, но лет через семьсот-восемьсот теряли свой запал.

Потому что понимали, что служат лишь игрушкой некоей огромной сущности. Не обладают достоинствами, оправдывающими внезапно свалившуюся на них невообразимую мощь, но вместе с тем не настолько глупы, чтобы оставаться в неведении касательно этого несоответствия. Фактически я считаю, что мудрая посредственность — обязательное качество любого, кто наследует титул Надаре.

— Ты и я — антиподы. Наши позиции различны, как чёрное и белое, однако на нас обеих возложена роль чаш весов, воплощающих собой равновесие этого мира. Потому я не в силах погубить идею Надаре, а ты неспособна уничтожить меня. Полагаю, тебя это не удовлетворит, но если ты желаешь изменить нынешнее положение, придётся следовать правилам.

— Значит… мне нужно выбросить тебя крушением мира и начать игру заново?

— Да, и когда-нибудь явится герой, что придёт со мной в руках, дабы сразить тебя. Разве подобное нельзя назвать достойным спасением?

Ведь, в отличие от меня, тебе разрешено уступить свой пост. Ты не обязана вечно испытывать на себе эту бесплодную борьбу.

Я чувствую искреннюю зависть, искреннюю ревность. Судя по известным мне примерам, каких-то две-три тысячи лет, и ты сможешь попрощаться со всем этим.

А ведь мне придётся бесконечно долго продолжать и после этого. А ведь мне уже невыносимо претит всё и вся.

— Похоже, недовольна здесь не я одна.

Я и не замечаю, как поведение Надаре несколько изменилось. Её чёрно-белые глаза всё так же пылают яростью, однако сейчас в них подмешано что-то ещё.

Меланхолия и радость, идея сочувствия товарищу по несчастью.

— Так долго живёшь на свете, что разучилась выражать свои чувства? Глядя на тебя, я только лишний раз убеждаюсь в том, насколько этот мир полон ошибок.

— Последнее отрицать не стану. Как я и говорю, мы с тобой…

— Довольно обсуждать обязанности. Говори, что думаешь на самом деле, Божественный Клинок.

Гнев вновь выходит на передний план, и тон Надаре становится ещё грубее.

— Я не прощу этот мир. И ты считаешь точно так же. Значит, должно быть что-то, на что мы способны. Тем более если это мы воплощаем собой этот больной удел.

— …

— Не буду просить тебя работать со мной. Но ты тоже сделай что-нибудь со своей стороны. Пока ты не примешь это условие, я не пущу в ход крушение мира.

— Хочешь запереть меня в сингулярности навсегда?

— Именно. Может, такой ход тоже что-то да изменит.

Она вываливает на меня непредвиденную идею, чем по меньшей мере удивляет меня. Такого развития событий я ещё не видела.

Надаре прошлого говорили всякое, но в вопросе возобновления игры вели себя весьма активно. Как бы в них ни был силён мятежный дух, в конечном итоге они оставались рабами Авесты, не говоря о том, что вряд ли хотели вечно терпеть моё общество.

Довольно быстро они сдвигали дело с мёртвой точки крушением мира и в результате исчезали, так ничего не изменив.

Однако эта Надаре говорит мне стать соучастником её мятежа. Даже не скрывает, что если я не соглашусь, то она готова продолжать этот диалог хоть целую вечность.

Что же такое происходит? Это она отличается от того, что было раньше? Или я?

Вдруг в моих внутренних размышлениях всплывает лицо одного мальчика.

— Ладно… пускай. Сказать по правде, у меня тоже имеется несколько идей.

Потому, когда я прошептала эти слова, в первую очередь это потрясло меня саму. Однако слова следуют одно за другим, без остановки.

Более того, я сама не замечаю, как они становятся всё жарче…

— Буквально на днях я бросила умирать того, кто мог стать настоящим спасителем, и тем самым по собственной глупости упустила чрезвычайно редкую возможность. Можно сказать, что и ты стала Надаре отчасти по моей вине.

— О-о, значит, ты у нас большая грешница?

— Грех… Действительно, меня гложут сожаления. Нельзя было допустить, чтобы чудо того чада так и осталось неисполненным.

Я шепчу это, словно высекая в своём естестве. Именно, я должна отплатить за свою ошибку.

Пускай и с опозданием, но я понимаю, что именно это и есть моё истинное желание. Я истово хочу воплотить осколок той мольбы, что он оставил.

— Не знаю, что именно я могу сделать, и не могу судить, к какому результату это приведёт. Возможно, это будет настоящий ад на земле, жуткий настолько, что никто не сумеет даже взглянуть на него.

— И всё же это куда лучше нынешнего положения. Даже если доска перевернётся, оставив лишь безлюдную пустошь, победа есть победа.

— Этот мир получится изменить… Нет, целью нужно поставить его кончину. На это я и буду надеяться.

Мне нужен невиданный герой, что воцарится как гегемон нового мироздания после того, как погубит всё и вся.

Я считаю, что дабы спасти ошибающихся во всём «всех», необходимо хоть раз разрушить их до основания. Потому сперва я хочу встретить того, кто соизволит сломать меня как их символ.

— Обещать ничего не могу, и всё же сделаю всё, что в моих силах. Это тебя устроит, Надаре?

— На данный момент. Остаётся лишь молиться, что наша следующая встреча пройдёт не так, как в прошлом.

Кивнув с ухмылкой слишком страшной, чтобы назвать её ехидной, она возводит надо мной руку.

— Не стоит и говорить, но это моё первое крушение мира. Я ещё не освоила его в той же мере, что мой предшественник, и не несу ответственности за то, куда тебя отбросит.

— Мне всё равно. Так всё всегда и проходит.

— Ха, всё-таки ты невыносима.

С уставшим видом Надаре фыркает и приводит в исполнение божественную власть, что содержится в её имени.

— Может, хоть в этот раз попробуешь ожидать какого-нибудь необычного развития событий?

На этом мы вновь разлучились. Пускай это и было мимолётное устное обещание, которое даже не назовёшь клятвой, но то, что всё прошло не «как обычно», запало нам в душу, и мы пошли своими дорогами.

Для начала меня отбросило в совершенно неопознанный участок космоса, после чего я около тысячи лет бесцельно витала по его просторам. Это прошло так же, как и раньше, и в этом смысле можно сказать, что мои ожидания не оправдались. А значит, у меня не было повода предпринимать нечто особенное, и я решила начать с проверенного метода.

Как у Надаре есть крушение мира, так и у меня есть своя собственная власть. Часть её заключается в том, что я могу видеть и слышать каждый уголок вселенной, тем самым постоянно оставаясь в курсе событий. Будь на то необходимость, я могла бы отправить зов и сама, но наблюдать я решила вовсе не из-за пассивного настроя.

До сих пор я считала, что должна вести себя как инструмент, а потому не задумывалась о себе, однако на сей раз я рассудила, что должна увидеть всё воочию, и потому молчала. Не хотела отвернуться от бедствия, случившегося по моей оплошности, и сосредоточилась на наблюдении в качестве наказания за моё преступление.

Сделав это, я вновь как никогда остро ощутила, как прискорбно устроена эта вселенная.

Все убивали друг друга. Не испытывали никаких сомнений, повторяя войну, на которой кровь смывали кровью. Добрые и злые. Эта борьба двух противоположностей имела место повсюду, однако свободе воли в ней места нет: образ жизни, загнанный в чёткие рамки, донельзя ограничен и несуразен, и все лишь тратят свои жизни впустую на этом нелепом кукольном спектакле.

Мужчина и женщина любуются закатом, обнимают друг друга, нарубают ребёнка под ногами на мелкие кусочки, ходят по его останкам и говорят слова любви. В другом уголке вселенной стая зверей наблюдает за трудящейся на полях семьёй из тени лесной чащи, облизываясь и с нетерпением ожидая наступления ночи. На поле битвы, которая уже стала беспорядочной потасовкой, две армии сотрясают воздух криками боли и ярости, а выросшее из моря их крови древо с человечьим лицом превращает их всех в фарш и впитывает своими корнями.

Рыцарь, что отдаёт приказ защищать страну, раздавлен пятнадцатиногим жуком, и аналогичная судьба настигает старуху, что возносит молитвы богу. Вернувшиеся с охоты мужчины вешают звериные туши, в то время как другая группа вешает рядом человеческие тела. И те, и другие смеются и улыбаются, довольные проделанной работой. Говорят, что теперь им ещё долго не придётся беспокоиться о пище, и дети прыгают выше головы от радости. Тем временем чуть подальше в горах вооружённая группа идёт вперёд, пылая праведным гневом возмездия.

Девушка шёпотом спрашивает, что такое счастье, и юноша отвечает, что счастье и гроша ломаного не стоит. Вместе они спрыгивают с обрыва, и их разбитые тела дают волю ядовитому дыму, что накрывает и убивает всё вокруг без исключения — людей, зверей, растения, насекомых.

Сколько бы я ни смотрела, всё живое вновь и вновь раздирало друг друга, пожирало друг друга, ломало друг друга, ссорилось друг с другом, убивая и умирая без конца. Разумеется, среди них я признала и знакомые мне фигуры, которые изменились до неузнаваемости.

Сияние, что родилось на свет, дабы стать «всеобщей» надеждой, позабыло обо всём, став воплощением уничтожения. Он блуждал по вселенной, словно в поисках утраченных воспоминаний, деградируя до сущности невообразимо далёкой от своей изначальной сути, однако остановить его не под силу никому. Пускай он и пал, но юноша чуда всё ещё не имел себе равных, и то, что он наверняка станет сильнейшим из королей зла этой эпохи, было ясно как день.

Была и ещё одна: дочь моего владельца, Ланки, и его супруги Мадурай. Не выдержав жестокой реальности, она выбрала бегство в объятья безумия. Заперлась в мире сновидений, пытаясь утопить прошлое в дрёме, однако в результате не могла породить ничего, кроме кошмаров. Несомненно, она также ещё долго будет оставаться причиной многих трагедий и погубит немало душ.

Тирания Надаре, которая подстёгивала этот переполох, а быть может, не давала ему утихнуть, сошла на нет примерно пятьсот лет спустя. В сравнении с прошлыми случаями успокоилась она несколько раньше обычного, однако если говорить откровенно, я не знаю, какой замысел за этим стоял. Поскольку мы с ней занимаем противоположные позиции, можно сказать, что друг от друга мы находимся дальше кого-либо, а потому разглядеть её насквозь я не в состоянии.

Потому, как мы и поклялись при нашем расставании, я решила не беспокоиться о её поведении. Сделаю всё, что в моих силах, со своей стороны.

Чуть более чем через тысячу лет после нашего с Надаре прощания… я наконец-то попала на некую планету. Первобытный хаос, что всегда сопровождает начало новой игры, остался позади; наступила долгая эпоха, в которую Асуры стали зваться Язатами, а Дэвы Даэвами… Пускай и искажённое, но в мир вернулось спокойствие, и я начала подготовку к новой битве.

Впрочем, по сути ничего не изменилось, и я была вынуждена выжидать и дальше. В конце концов, тело моё представляет собой обыкновенный меч, и отрастить ноги, чтобы ходить самостоятельно, для меня невозможно. Чтобы сделать первый шаг, мне по умолчанию необходимо, чтобы меня нашёл кто-то обладающий душой.

Об этом я не особо беспокоилась. Завидев меня, всё чёрное преисполняется ужаса и отвращения, поскольку не может не то что коснуться меня, но даже приблизиться ко мне. В качестве неминуемого результата на земле, в которую меня вонзило, начинают прорастать белые цветы, а вскоре вокруг собираются и питающиеся ими животные. Таким образом формируется безопасное пристанище, которое наверняка рано или поздно назовут священной землёй.

А значит, дальше мне можно поступать так, как я и привыкла: разумные формы жизни начали меня обожествлять, и я запустила процесс, который непрерывно повторяла раз за разом с самого сотворения мира.

Я впитываю их мольбы и становлюсь сильнее. Как я уже упомянула, силу эту я набираю с самого зарождения вселенной, и измерить её не могу даже я сама. Обернув её в обыкновенную остроту, я могу рассечь небеса, а если попробую кого-то спасти, то сотворённые мной чудеса наверняка способны сравниться с волей богов. Потому те, кто меня восхваляют, сперва желают узнать о моих намерениях.

С каких небес вы спустились к нам? Чего достигли и чего желаете, ради чего явились пред нами?

Разумеется, я могу им ответить. Однако для того, чтобы услышать мой «голос» достаточно отчётливо, необходимо шестое чувство соответствующей силы. Выражаясь понятиями нынешней эпохи, это должен быть язата, который выделяется даже среди себе подобных. Он и станет мне своего рода жрецом.

Как правило, хорошую совместимость со мной проявляет женский пол. Мне трудно судить, есть ли пол у меня, однако в общих чертах меня, наверное, можно назвать женщиной. Так и в этот раз, после двух сотен лет ожидания, явивший себя «сосуд» оказался девушкой.

Иными словами, жрица клинка… Вместилище человеческой формы, что станет мне плотью и кровью, передавая мои слова другим. Жрицы стремятся к чистоте своего рода, и обязанность эта передаётся из поколения в поколение по наследству.

Я же, в свою очередь, действую согласно их воле, но только при острой необходимости и только в должной степени. Побеждаю даэв, крещу младенцев, порой дарую озарения…

Рано или поздно явится герой. Лишь тот, кто способен воспользоваться мной в полной мере, сумеет вынуть меня из земли. «Когда избранник судьбы даст о себе знать, вам надлежит пасть ниц пред ним либо ней и вознести им все свои мольбы».

Сотни лет я сообщала об этом, и моя верная паства смиренно подчинялась. До сих пор происходящее в точности повторяло всё то, что я уже проделывала не раз и не два, однако это не значит, что я была настроена идти проторенным путём.

Я чувствовала загадочную уверенность. На сей раз всё иначе. Без какой-либо логики чувствовала, что сейчас вращаются уже другие шестерни.

Возможно, это было вызвано моими суицидальными помыслами, возможно, действиями Надаре, а возможно, желанием сиятельного дитя…

Этого я не знаю, но первым сигналом стало явление чёрного жнеца.

— Ты явился сразить меня, даэва?

Муж, что разорвал границу священной земли и предстал предо мной, был самым настоящим вестником смерти. О том, какую жизнь он прожил до сих пор, можно было догадаться с первого взгляда.

Тот самый душегуб, о котором ходит народная молва. Мужчина, который благодаря своему Обету способен видеть будущее.

— Оковы слепоты, даже провалов в памяти… Отрёкшись от прошлого и настоящего, ты обрёл возможность видеть всё наперёд? Потому ты возомнил себя судьёй, вершащим чужие судьбы? Признаю, это донельзя очаровательно, но, полагаю, моё будущее ты не видишь.

Я нежно заговорила с душегубом, ошарашенным своим гневом и ужасом. Разумеется, героем он не являлся, как и не обладал мощью, способной напрямую навредить Божественному Клинку. Я вовсе не кривила душой, когда назвала его очаровательным: по сути, он не более чем птица мелкого полёта, возгордившаяся своей силой.

Однако бесталанным его назвать ни в коем случае нельзя. В конце концов, он стал первым представителем чёрной стороны, что сумел ступить на священную землю, и это редкое свойство не объяснить обычной случайностью.

— Если ты так хочешь меня убить, почему бы не послужить мне ради этого?

— Слушаюсь, здесь и сейчас мною принята новая клятва. Отныне я буду следовать вашим приказам.

Ответ последовал сиюминутно, как только он увидел, что со мной ему не совладать. Муж этот без промедления опустился до уровня инструмента, однако в то же время в нём чувствовался холод проклятого клинка.

Доказательством тому служит то, что его Обет в обмен на беспрекословную верность навлекает на хозяина ненастье. Иными словами, он хранит верность мне, но в то же время сохраняет и своё положение даэвы.

Потому я нашла это забавным. То, что я почувствовала подобное, также возвестило начало краха безупречной Авесты.

— Назови себя, о зловещий муж.

— Монсеррат. Отныне я буду служить подле вас.

Уже скоро меня настигнет моё спасение и моя гибель. До чего же приятной была та встреча, что заставила меня увериться даже в этом.

2

Таким образом я обрёл своего первого господина. Хотелось бы верить, что она также стала и моим последним.

Поскольку долг, что она возложила на мои плечи, заключался в обеспечении её смерти, я прекрасно понимал, что вполсилы подобной цели мне не достичь. Размышлять о том, что ждёт меня «после» моей самой первой и самой великой работы, было бы верхом неверности.

Ведь я имел дело с вечным Божественным Клинком, величайшим оружием белой стороны, существовавшим с самого рождения вселенной. В результате заключения нашего договора я в некоторой мере постиг её воспоминания и наконец-то преисполнился благоговения. Она не из тех, на кого хватит моих тщедушных сил, и мне оставалось лишь поражаться собственной беспечности — и кем я только себя возомнил, что посмел бросить ей вызов?

Именно поэтому я поклялся исполнять свой долг верой и правдой. Её кончина обязана была стать самым чудесным представлением во вселенной, и о том, чтобы насладиться им из передних рядов, на моём месте грезил бы всякий Друджвант. Фактически мне донельзя приглянулась эта роль, и потому я решил освоить её в должной мере.

Это и есть моя истина — истина Монсеррата.

Сотня лет с тех пор, как я стал слугой Божественного Клинка, госпожи Ахурамазды, пролетела в мгновение ока. Мой Обет, позволяющий заглянуть в совсем недалёкое будущее, как она и догадалась, проистекает из отказа от зрения и памяти. Если точнее, мои воспоминания охватывают разве что события одного дня.

В связи с этим каждое утро я получал новый приказ, и хотя мне чрезвычайно неловко касательно причинённых этим неудобств, я также был рад тому, что мог всегда отдавать себя своему делу со свежим настроем. С каждым восходом солнца я вновь предвкушал, как рожусь заново.

Потому я отдавал себя своим будням душегуба со всем задором. Поскольку мои отношения с госпожой оставались тайной, я не ступал на священную землю, но возводил горы тел в близлежащих городах и весях. Со стороны могло показаться, что я устранял потенциальных кандидатов во владельцы Божественного Клинка, однако на деле моя цель была ближе к отсеиванию зёрен от плевел.

Дабы кто-либо неполноценный не мог по недоразумению оказаться подле госпожи. И, напротив, дабы истинный герой обратил свой взор на эту планету.

Я был обязан стать ужасающей, грозной катастрофой, которую нелегко одолеть. Дал себе слово быть великим врагом, которого необходимо сразить, достойным быть описанным в героическом эпосе.

Насколько мне известно, именно в эту пору я получил кличку «Дровосек». Логика несколько примитивная, однако, полагаю, именно поэтому она так и разошлась. Я без оглядки убивал, убивал, убивал и убивал, временами разыгрывал с госпожой договорные кошки-мышки и откровенно заждался явления героя.

Госпожа Ахурамазда объяснила мне немногое, но я мог понять, что ей нужен некто исключительный. Она ожидала то, что выходит за всякие рамки, что нельзя назвать иначе как чудовищем, впечатляющим настолько, что могло бы сломить даже её.

Мне же надлежало определить, кто именно способен на подобное. Иными словами, вряд ли будет преувеличением сказать, что скромной персоне Монсеррата была доверена сама судьба мира.

Ах, найдутся ли на свете слова более будоражащие?

И вот в один день сознание госпожи на миг дрогнуло так, как я ещё не припомню. Если мне позволят сделать предположение, полагаю, она распрощалась со своим давним знакомым, и потому, как я понял, предалась на миг печали, однако на деле всё оказалось иначе.

Действительно, она скорбела по гибели даэвы по имени Бушъяста, но не только. Истинный интерес её был обращён на того, кому удалось её сразить.

Я рассудил, что таким образом госпожа нашла героя, которому могла бы отдаться. А значит, как её слуге мне оставалось лишь пригласить его на сию землю. Я вдруг преисполнился прыти, размахнулся пилой, в результате чего через шесть, нет, примерно через семь лет…

…Этот день наконец-то настал.

— Значит, это ты Монсеррат?

— Именно. И с кем же я имею честь познакомиться?

Со священной землёй за спиной, я вежливо обратился к нему с вопросом, однако, разумеется, то была лишь игра. Мне прекрасно известно, кто он.

Само разрушение, которого госпожа желала столь нестерпимо, что едва ли не грезила им в бреду. Даже я, своим невооружённым взглядом низменного раба, сразу же осознал, что муж этот не имеет себе равных.

До чего ослепительно. До чего завидно. Как я желаю увидеть то, как они с госпожой Ахурамаздой падают прямиком в ад, держась за руки. Испить это отчаяние без остатка, биться в сладком экстазе.

— Поймёшь, если скажу, что из священного царства? Пришёл, потому что слышал, что на этой планете живёт особенно дурной даэва, но по дороге мне нашептали на ушко ещё кое-что. В том замке за тобой, кажется, есть кое-что любопытное, да? Если честно, я думал, это просто выдумка, но…

— Передумать вы уже не желаете?

— Ага. Раз ты никого туда не пускаешь, вряд ли это просто слухи. Теперь мне даже любопытно, что это за Божественный Клинок.

За ним можно увидеть десяток с лишним язат, однако в нашу битву они вмешиваться явно не собираются. Впрочем, обыкновенным сбродом их назвать нельзя, ведь фактически это проявление доверия герою, которому они предоставили свою судьбу. Действительно, каждый из них также обладает недюжинным талантом… Хо, а одна леди выглядит особенно грозно. Славно, славно, пожалуй, без подобного окружения легенду не сложишь.

С этой мыслью в груди я делаю шаг вперёд.

— Меня зовут Вархран. Изволь пропустить меня, Монсеррат.

— Донельзя польщён вашим вниманием. Коль скоро вы желаете Божественный Клинок, можете пройти, если сумеете одолеть меня.

Сразу после этого я испытываю потрясение, которое не уступает, а то и превосходит встречу с госпожой Ахурамаздой.

— У тебя есть один полезный Обет. Видишь будущее, да?

Мы не обменялись ударами и десятка раз, как сэр Вархран понял суть моей силы. Разумеется, на такое способен далеко не каждый, однако само по себе подобное удивление не сравнится с тем, как я с первого взгляда обрёл свою госпожу. Подлинный холод в моей душе вызвала его боевая удаль. Или, скорее, интуиция. А может, это скорее следует назвать расположением духа.

Не мне об этом говорить, однако в вопросе сражений один на один я был весьма уверен в собственных силах и не намеревался уступить никому. В конце концов, я мог видеть будущее на несколько секунд вперёд. Какими бы приёмами не владел мой противник, я пресекал их ещё на стадии «задумки».

Это так же верно даже в случае, если бы он, скажем, мог разрушить саму планету. Сила себя ввиду своей природы сперва требует соответствующего намерения, и если отвести его в сторону загодя, то желаемого результата она не достигнет. Разумеется, чрезмерная разница в силе послужила бы непреодолимым барьером, однако избегать прямого попадания для меня было не таким уж великим достижением.

Как душегуб, я бессмертен, а потому могу пользоваться подобной тактикой без страха и беспокойства. Я был уверен, что даже если не мог победить, моя способность продолжать бой без поражения была близка к идеалу, и всё же…

— Понятно, точнее говоря, твоя сила ограничивается тем, что вызывает наиболее подходящее тебе будущее? Значит, всё дело в образе мыслей, и нужно просто сделать так, чтобы ты захотел проиграть.

…Сэр Вархран не только распознал истину моего Обета, которая была неведома даже мне самому, но и составил неслыханный план победы надо мной.

Более того, словно невзначай, как беззаботное дитя, он заявил: — Мне нравится. Давай её сюда.

Я испытал неподдельный ужас. Страх и благоговение, отличные от испытанных мной при встрече с госпожой Ахурамаздой, но в то же время более чем равносильные им, заставили меня содрогнуться с головы до пят.

Можете со мной не согласиться, но я считаю, что наибольшее величие из всех проистекает из «знания». Потому я желал постичь будущее, а позже стал боготворить наделённый самыми обширными знаниями во вселенной Божественный Клинок. Не стану скрывать, что гордился своим выбором, считая его наиболее близким к тому, чтобы вершить судьбы.

Однако же оставался апогей непознанного, и он стоял прямо передо мной.

Смотрит ли он на всё с небесных высот или из подземных недр, истинное это лицо или нет, широк его кругозор или узок — я не мог понять ровным счётом ничего. Впрочем, кое-что было ясно без слов: его абсолютная уверенность в своей «победе».

На каком основании? Этого я также понять не могу. Его намерения чересчур прозрачны, чтобы назвать его обычным глупцом, и одна лишь неведомая суть его натуры выделяется в нём, определяет его гротеск. Неописуемое чудовище взирало на меня, и крик вырвался у меня из самой груди.

О, Боже — с какой целью ты поставил подобное предо мной? К какому результату должна была привести наша случайная встреча?

— О-а-а-а!!!

Невольно испустив совершенно несвойственный мне вопль, я замахнулся пилой. Пошёл навстречу сэру Вархрану, словно даруя ему «победу» — удар настолько неуклюжий, что с тем же успехом я мог преподнести свою голову на блюде. У меня не было сомнений, что я рассеку лишь воздух, однако всё отчего-то сложилось иначе.

— Кх?!

В первую очередь моё попадание удивило меня самого. Такого будущего я вовсе не предвидел, а потому понял, что уже признал своё поражение и лишился Обета.

— Закончилась сила себя? Что-то ты слишком расслабился, Монсеррат.

Перерубленный по пояс, но продолжающий улыбаться герой взмахнул клинком, и как побеждённая сторона я уже не мог ему воспротивиться.

— Прекращай с такими выходками, Вархран. Мог бы хоть немного подумать о том, каково смотреть на такое нам.

— Не будь такой занудой, Нахид. Я ведь потому и могу идти на риск, что за мной стоите вы, ай-ай-ай!

— «Идти на риск» — это ещё мягко сказано! Как будто ты сам себя собирался сращивать после этого! Брат, милый брат, сколько ты там ещё собираешься валяться без сознания?

Судя по всему, прошло некоторое время, и когда я пришёл в себя, то уже стоял на коленях, опустив голову ниц. Одновременно я вспомнил тот миг, который определил исход сражения.

От потрясения, выходящего за рамки моего понимания, мой разум опустел, а потому неудивительно, что я открылся для удара. Я утратил свою силу себя, и поскольку я сам осознал своё поражение, исход был предрешён. Очевидно, мне едва удалось избежать гибели, однако раны всё ещё не спешили затягиваться.

Я чуял, как герой взирает на меня с нескрываемым любопытством. С трудом подняв свой помутнённый взгляд, я увидел лишь едва различимое сияние контуров сэра Вархрана и вновь осознал, что утратил свой Обет.

Вслед за этим мне пришла другая мысль. Раз всё так сложилось, мне бы хотелось хотя бы рассмотреть его лицо. Узнать, откуда он явился и куда направляется — почувствовал, что хочу следовать за ним до самого конца.

А значит, я не только признал поражение, но и оказался всем сердцем очарован героем.

— Утро доброе. Похоже, ты всё-таки очнулся?

Его беззаботные слова были лишены всякой враждебности, и даже в этом его исключительность была очевидна. Пускай он и стоял во главе язат, но сэр Вархран ни на миг не задумывался об Авесте. Доказательством служило и то, как он радостно хлопал меня по плечу, не говоря о том, что он наверняка… Нет, определённо обо всём догадался.

— Вы… раскрыли и второй мой Обет?

— Хм-м, ну, в какой-то мере. Ты же и выглядишь как настоящий дворецкий, значит, у тебя и хозяин есть? И он повелел тебе меня испытать?

— Да. Однако сейчас прежние приказы и указания значения более не имеют.

Я вновь взглянул герою в лицо. Как и в первый раз, я мог разглядеть лишь смутные очертания, однако до поры до времени меня это устроит. Ведь когда-нибудь я увижу форму самой его души.

— Клянусь вам в беспрекословной верности. Прошу, дайте мне услышать вашу волю.

Я не считал произнесённую мной клятву изменой в отношении госпожи Ахурамазды. Ведь скоро они станут соратниками, что разделяют одну судьбу на двоих.

Я могу служить двум непревзойдённым господам, которых по определению не может быть более одного. Есть ли на свете иное подобное счастье? В этот миг я без всякого преувеличения убедился в смысле собственной жизни.

— Если вы велите мне умереть, я без промедления перережу собственное горло, а если велите убить, то я погублю кого бы то ни было. Итак, мой господин, отныне я не более чем инструмент в ваших руках.

Возвышенный тон моего голоса заставил девушку подле него нахмуриться, однако сам сэр Вархран не явил ни толики оторопи. Скорее, его это даже забавляло, словно иного он от меня и не ожидал.

Ужели даже навлекаемое моим Обетом ненастье он решил обернуть в пользу своей «победы»?

Ах, ах — но тогда каким же образом? На каком этапе? Вот бы увидеть. Вот бы узнать. Сил нет терпеть, как сильно во мне желание попробовать это на вкус.

Опьянённый предвкушением будущего, которое мне ещё закрыто, я распахнул руки в ожидании слов своего господина…

— Тогда усни вечным сном.

…И с благодарностью исполнил первый его приказ.

С тех пор, как мне и было велено, я спал глубоким сном и был запечатан глубоко под священной землёй. Следует полагать, милосердие к тяжело раненому душегубу вызвала небольшую склоку, однако рядовые обыватели могут и не надеяться понять истинные намерения господина. В конце концов, даже мне остаётся теряться в догадках, а потому меня мало интересовало, как именно прошла эта ссора.

Впрочем, её можно назвать большой удачей, ведь в результате некому было помешать судьбоносной встрече. Не сомневаюсь, что если бы в их беседу встрял некто третий, сама моя ярость наверняка разорвала бы его на месте. Даже во сне я обязан быть готов исполнить волю господина, а потому оставаться начеку, разделяя его точку зрения, было долгом настоящего слуги.

Таким образом мне выпала великая честь, пускай и отдалённо, но присутствовать при этой волнительной сцене. Разумеется, я прекрасно понимал своё положение, а потому не проронил ни слова, не дав ни малейшего повода даже заподозрить моё присутствие. Об описанных далее событиях я не намерен рассказать никому.

Впрочем, прямой приказ сделать это я бы всё же выполнил. Как бы то ни было, в тот миг я являл собой образец смиренности, почтительно наблюдая за разговором своих драгоценных господ.

— Ты говоришь, что желаешь меня. Однако действительно ли это твоё собственное намерение? Не может ли быть, что ты лишь действуешь так, как желают другие, не в силах противиться их воле?

Госпожа Ахурамазда говорила, позаимствовав тело жрицы. Разумеется, она способна общаться и одной лишь силой мысли, а потому мне оставалось задаваться вопросом, зачем она предпочла живой голос. Может, подобное работает и не с каждым, однако с сэром Вархраном телепатическое общение должно было быть куда более спорым.

Поскольку окружавший их воздух имел инородную примесь в моём лице, у меня были некоторые сомнения, что всё прошло бы настолько гладко, однако подобная дерзость со стороны слуги здесь неуместна. Я был уверен, что на то есть веская причина, а потому был занят лишь тем, что молчал и наблюдал.

— И что же, ты всё равно хочешь сказать, что желаешь чуда? Сказать по правде, я бы предпочла поскорее заснуть. Не потому, что недовольна тобой: скорее, ты просто слишком похож на героя. Я чувствую, что мои усилия вновь будут потрачены впустую…

— То есть ты знаешь, что будет, если эта война продолжится. А судя по формулировке, даже на собственном опыте.

— Пожалуй, что так. Однако подробнее…

— Ты рассказать не можешь, да? Даже если бы и хотела.

На непосредственное поведение сэра Вархрана госпожа Ахурамазда ответила улыбкой. Мне не были доступны все подробности происходящего, однако я мог понять, что их объединяла взаимная симпатия.

Оба они соответствовали ожиданиям касательно друг друга. Божественный Клинок для героя, как и наоборот, мог стать тем шансом, что выпадает лишь раз в жизни.

— В детстве я победил одну даэву по имени Бушъяста. Она показывала мне всякие кошмары, но я всё никак не прогибался, так что она решила пустить в ход что-то особенно мощное, но в результате сама сошла с ума. Думаю, ей пришлось иметь дело с какими-то неприятными воспоминаниями, которые она закопала поглубже. Не знаю, в чём именно они заключались, но её лицо и обронённые ей слова я не забуду.

— И какими же они были?

— Так ты же и сама наверняка знаешь?

С печальной улыбкой на лице, господин Вархран по памяти воспроизвёл последние слова Бушъясты:

— «Простите меня, папа, мама. Где вы, пожалуйста, помогите».

Хотя голос её так и не дрогнул, госпожа Ахурамазда всё же с болью отвела взгляд в сторону.

— И тогда-то ты всё и понял?

— Да, я подумал, что она пережила ворот падения. К тому же явно против своей воли. Если верить молве в священном царстве, такое бывает, когда настолько отчаиваешься касательно добра или зла, что поворачиваешься спиной к своему прежнему образу жизни. Но на деле, видимо, всё не так. Какой бы ни была причина, если бы она сама выбрала свой путь, то явно не стала бы так переживать. Видимо, ты столько этого насмотрелась, что тебе всё опротивело — или я не прав?

— Ты прав.

В этом кратком ответе была слышна вся палитра чувств. На плечи госпожи Ахурамазды возложена история настолько древняя, что я не способен и представить. Мигом позже она подняла взгляд и заговорила с усилием в голосе.

— Бушъясту я знаю весьма хорошо. Она была дочерью моего давнего владельца.

— А с ним что стало?

— Он погиб. Иными словами, я не могу похвастать ни единой победой на своём счету. Конечно, это также можно назвать своего рода чудом, и всё же моя история остаётся заложником этой спирали. Потому я попросту не могу испытывать оптимизма.

С каждым словом госпожа Ахурамазда подходила к герою всё ближе и ближе. На этом я наконец-то понял, зачем ей понадобилось тело жрицы.

Скорее всего, это заметил и сэр Вархран. Нет, уж он-то наверняка догадался гораздо раньше.

— Запомни, мой герой. Если ты так хочешь призвать даму, которая не горит желанием подчиниться, за это нужно заплатить соответствующую цену.

Госпожа Ахурамазда желает положить конец бесплодной истории. И ради этого она готова пойти на то, что не пробовала никогда прежде.

— Ужас какой. Звучит так, будто ты просишь меня умереть вместе с тобой.

— Неужели это так странно? Ведь именно в этом всегда и заключался смысл подобной клятвы? В мире, где нет ничего определённого, мы желаем ухватиться за нечто неизменное, и потому обмениваемся мольбами.

Пока смерть не разлучит нас. И пока не настанет недосягаемо далёкий день.

Придать клятве осязаемую форму, «родить» её физически. Именно для этого и необходимо тело из плоти и крови — не более чем своего рода пробирка.

— Если ты думаешь, что я желаю собственной гибели, тебе также следует принять фактор разрушения. Запятнай свои руки тем, что тебе не свойственно.

Мягко заявив об этом, богиня божественного клинка погрузилась в объятья героя. Сэр Вархран охватил её без слов, однако жест этот был лишён кротости или замешательства. Не сомневаюсь, что он также в своей манере уже строил невообразимые планы.

Ведь герой уже забрал у меня Обет ясновидения. При том, что его точка зрения и без того вызывала лишь вопросы. Даже сейчас невозможно и предположить, как далеко он сумел заглянуть.

— На этом наш договор вступает в силу. Ах, до чего же бессовестный поступок мы совершаем.

Потому моей скромной персоне в голову приходит лишь два объяснения произошедшему.

Первое — это сотворение некоего фактора, на который возложен апоптоз мироздания. Иными словами, они решили доверить будущее своему ребёнку, и пускай сделали они это в несколько оригинальной форме, иначе как образцовым поведением родителей это не назвать.

Однако второе объяснение — это решение использовать собственное чадо как расходный материал, бомбу, которая подбросит их на новые высоты.

Не уверен, что тот или иной вариант верен или нет. Даже если бы существовал третий или даже четвёртый ответ, мне они не очевидны вовсе.

Потому впредь я стал считать всех тех, кто связан «кровью» с героем и Божественным Клинком, вассалами клинка.

Разумеется, это касается их ребёнка, но также и жрицы, которая лишь предоставила своё тело, а также всех её потомков без исключения. Разве мне не следует почитать их как собственных господ?

Явите мне, чем всё закончится. Чего достигнут те двое, кого я признал неповторимым абсолютом этого мира?

Не заслуживающий внимания душегуб будет лишь с нетерпением ждать этого дня, загадывая одно желание за другим, дабы он наступил как можно раньше.

3

— Должен же быть предел твоим дурачествам — ты совсем из ума выжил, Вархран?!

Стоило мне узнать о случившемся, как меня охватил гнев. Словно пытаясь подавить другое поднимающееся изнутри чувство, я завыл, буквально едва ли не раздирая глотку.

— Ты хоть понимаешь своё положение?! Твоя жизнь уже не принадлежит тебе одному!

— Да тихо ты… Я уже столько твоих проповедей наслушался, что в ушах звенит, Сириус.

— Так ведь это потому, что ты никогда меня не слушаешь!

Я схватил своего друга за грудки, хотя и понял, что никакие аргументы здесь не помогут. Может, так действительно повторялось каждый раз, но именно поэтому я не мог ему этого простить. Этот случай был не из тех, которые можно списать на повседневную суету.

— Жениться на жрице клинка?.. Хочешь сказать, что бросаешь Нахид?

— Ну, получается, что да, но в этом же нет ничего страшного. В конце концов, она же…

— Замолчи! За кого ты держишь мою сестру?!

Я был уверен, что успел привыкнуть к эксцессам Вархрана, однако на сей раз он явно перегнул палку. Такого не мог предвидеть никто.

То, что мы по чистой случайности обнаружили в этих землях так называемый Божественный Клинок, ещё не так уж страшно. То, что он оправдал свою репутацию и оказался воистину могущественным оружием, как и то, что он выбрал Вархрана своим владельцем, само по себе скорее служило поводом для радости. То, что церемония заключения договора свелась к любовному акту со жрицей, откровенно раздражало, но на это ещё можно было кое-как закрыть глаза.

Однако разрыв отношений с моей сестрой был абсолютно исключён. Подобные рассуждения я не собирался принимать ни при каких условиях.

— Мне лично не кажется, что я требую чего-то из ряда вон. Да, клятвами я обменялся с клинком, но по факту переспал со жрицей. С её точки зрения с её телом поигрались, пока она даже не была в сознании, а ответственность за такое, как мне кажется, ложится на мужчину. Тот самый правильный путь, о котором ты вечно твердишь, Свириос.

— И ты… думаешь, что сможешь так меня убедить?

— Ну не хмурься ты так. Ты же сам понимаешь, что слишком строг, поэтому и решил поговорить со мной тайком?

Эта выдержка настоящего хулигана выбила землю у меня из-под ног, и я отпустил своего друга. Здесь, в одной из комнат замка на священной земле Божественного Клинка… откуда я выгнал остальных, чтобы выслушать его рассказ, у меня наконец-то пошла кругом голова.

— Сколько головной боли я должен из-за тебя вытерпеть, чтобы ты успокоился? То, что ты опорочил честь моей сестры, само по себе непростительно, но существуют же и политические приличия.

— Разве это такая уж большая проблема? Если ты о соответствии новобрачных друг другу, так я бы сказал, что жрица Божественного Клинка — титул тоже достойный.

— Всё без толку. Ты ничего не понимаешь.

Моих сил хватило лишь на то, чтобы вздохнуть и покачать головой. Вархран прав: действительно, если бы всё сводилось к равновесию двух сторон, хлопот было бы не так уж много. Пускай сейчас Клинок практически неизвестен, если мой друг и впредь будет совершать всё новые подвиги, то и сияние его нового оружия заработает себе громкую славу.

Легендарный герой и легендарный Божественный Клинок — да, если опустить мои личные чувства, подобное сочетание воспевал бы любой.

— Я стану следующим священным королём. Этот вопрос ещё даже не вынесен на голосование, но если оставить всё как есть, тот Обет придётся принять Нахид. Она не выдержит вечной памяти обо всех Ашаванах, которые известны Воху Мане.

— А по-моему, ей и не такое по плечу.

— Именно поэтому я не могу этого допустить. Подумай сам, Вархран, ваши отношения с Нахид уже стали достоянием общественности. Отчасти это и моя заслуга, но что случится, если мы пойдём против общепризнанной правды?

Это ведь наверняка привело бы к трагической истории о том, как моя сестра оказалась игрушкой любви, а затем взяла на себя тяжёлую ответственность священного короля, дабы позабыть эти раны. Действительно, быть может, это и звучит трогательно, но красота эта скоротечна. Пафос тех, кто идёт навстречу своей гибели. На сценарий, который ведёт к безупречному эпилогу, это и близко не похоже.

— Я… не потерплю слёз ни от кого, кто мне близок. Если точнее, я хочу положить конец заблуждению о том, что слёзы заслуживают восхищения.

Слёзы — это недобрый знак. То, что не нужно проливать, если желаемого можно добиться и без этого.

— Система ценностей, в которой слёзы считаются прекрасными — лишь средство выдержать обстановку, где без них жить нельзя. В обществе, где все принимают это за данность, не может быть ни настоящего мира, ни победы.

— Тогда что ты собираешься делать со слезами, которые жрица льёт сейчас?

— Мне достаточно сделать так, будто их никогда не было.

Я ответил без малейшей запинки, и что-то во взгляде Вархрана тут же изменилось. Однако сразу после этого он лишь устало вздохнул.

— Очень на тебя похоже. Позволь только пару слов, Свириос.

С видом, будто он меня жалеет, мой друг неторопливо продолжил:

— Конечно, это только моё мнение, но думается мне, что ты просто отчаянно придумываешь причину, почему тебе приходится всё исправлять. Раз уж ты заговорил о средствах что-то там терпеть, не кажется ли тебе, что ты сам идёшь у них на поводу?

— …

— Я и сам не очень люблю слёзы и предпочёл бы, чтобы их не было. В конце концов, даже мой упрямый приятель на самом деле тот ещё плакса.

— Тебе только кажется.

Я коротко ответил и повернулся к нему спиной. В любом случае этот разговор подошёл к концу.

— Идёшь к ней?

— Да, я казню жрицу. Если хочешь меня остановить, убей меня первым.

Я сообщил это с искренней решимостью, однако Вархран не обратил на меня ни слов, ни меча.

Не стоит сомневаться, что он распознал мою слабость. Понял, что никчёмный муж по имени Свириос не способен даже убить одну женщину ради великой цели.

И действительно, я не только не стал казнить жрицу, но и сделал ей предложение стать моей женой… Не мне об этом говорить, но подобное вызывает лишь усталое изумление.

Мне сказали, что я сам навязываю всем свои средства, и хотя, возможно, всё так и есть, я невольно задумываюсь, в чём моя истинная цель — и не могу дать ответ…

Я сделанная из бумаги фигура, в которой нет ничего определённого, и не исключено, что именно поэтому я пытаюсь латать дыры в мечте моего непревзойдённого друга. В конечном итоге сам я ничего своего не имею.

Этим всё и ограничивается. На большее моих талантов не хватит.

Какие бы думы не думал мелочный человек, выводы его будут до боли поверхностны, а реальность то и дело будет цинично над ним насмехаться. Именно так устроен этот мир, а потому окружающие Божественный Клинок трудности и не думали прекращаться.

Жрица… Квинн носила ребёнка. Вне всякого сомнения, его отцом был Вархран, однако основной вопрос сводился к тому, кого — нет, «что» следует звать его матерью?

С точки зрения наследственности это определённо была Квинн, однако когда она принесла клятву Вархрану, её тело находилось во власти Божественного Клинка. Но тогда как именно следует трактовать эту ситуацию?

Хотя здравый смысл и подсказывал считать матерью Квинн, предшествовавшие этому события чересчур далеки от нормы. Не исключено, что именно этого Божественный Клинок и добивалась, когда соблазнила моего друга, и с подобной точки зрения их чадо и вовсе нельзя считать человеком. Это странное, инородное нечто, и подобный дурной знак следовало устранить заблаговременно.

Однако я так и не сумел велеть ей избавиться от плода и чувствовал, что сама Квинн также терзалась в сомнениях. Пускай с её точки зрения это создание поселилось внутри неё без её ведома, и всё же биение крошечного сердца вызывало в ней всплеск эмоций. Стоило материнским инстинктам напомнить о себе, как она стала относиться к нему с любовью. Поскольку мы уже были в отношениях, я не желал, чтобы озадаченная девушка рыдала навзрыд у меня на глазах.

Вархран же бежал вперёд, даже не задумываясь о моих заботах. Божественный Клинок в самом деле на порядок превосходил любое иное оружие, и друг мой сиял пугающе ярко, устремляясь всё к новым и новым высотам.

Не стоит и говорить, почему я не мог объявить о происхождении клинка, несмотря на столь славный марш. Подобное священное сокровище нельзя случайно найти лежащим в поле, и любой бы задумался о том, что должен существовать и боготворящий его род. А потому, как бы умело я не замёл следы, рано или поздно разговоры об истории дошли бы до человека по имени Квинн, а там бы выяснилось, что она носит в своём чреве некое чадо.

В первую очередь любой наверняка подумает, что это наследник Вархрана. Нельзя было исключать вероятность, что какой-нибудь стратег из ряда друджвантов до безобразия исказит наши отношения и выставит их напоказ, что пагубно сказалось бы на нашей морали.

В подобном положении, неспособный убить мать вместе с ребёнком, я мог поступить лишь единственным образом. Сослать новорождённого в никому не ведомые земли и скрыть его происхождение во тьме.

Правду знали лишь мы трое, как принимавшие непосредственное участие в событиях, а также несколько служанок, ухаживавших за Квинн на священной земле. Разумеется, я не сообщил об этом даже Нахид, а потому был уверен в том, что успешно всё скрыл, как вдруг на моём пути возникла неожиданная — а может, и вполне естественная — проблема.

Вархран заявил, что хочет приютить ребёнка у себя. Я совершенно не подозревал, что он способен испытывать некие отцовские чувства, однако в этом случае он был непреклонен. Выручило то, что он хотел воспитывать его как старший брат, а также то, что сложившиеся обстоятельства делали это возможным. Пускай отец моего друга не отличался знатным происхождением, но он был общительным язатой, к тому же как раз пополнил ряды погибших. Поскольку мы и без того всегда берём числом, многожёнство в разумных пределах не находится под запретом, а потому можно было сослаться на то, что это всего лишь оставленный им внебрачный сын…

Я не нашёл способ заставить Вархрана передумать, а потому воспользовался его предложением. У него были и хорошие стороны, ведь в непосредственной близости за чадом было проще наблюдать, и, возможно, в итоге это было верным решением.

Ребёнка звали Магсарион… Настоящее дитя судьбы, которому на роду было написано идти против сложившихся норм.

А сейчас, когда я потерял всё и могу лишь исступлённо стоять на месте, я лью слёзы, взирая на печальное зрелище перед собой.

— Пляши и иди кругом, пречистая мольба… Встаньте и сражайтесь, отроки добра… Это есть священной клятвы наш Обет, всем и каждому дарованная Авеста…

Мой друг… Моя мечта и моя надежда, всеобщий герой, которого я любил как вечно несносного младшего брата! Он встретил смерть настолько грязную и безобразную, какую никто не мог даже представить. Увидев это, сестра моя утратила душевное равновесие и смотрит стеклянными глазами в окно, блуждая по миру грёз.

— До чего прекрасен блеск твоего клинка… Даришь ты своей отвагой свет надежды мне…

Вереница её слов когда-то была радостным гимном, что звучал на всё священное царство. Написанные Нахид слова и музыка обладали таинственной силой, которая не раз действительно разжигала боевой дух в наших воинах.

Однако отныне песня звёздной принцессы не несёт в себе благословений. Великого мужа, которому до́лжно стоять у всех во главе, больше нет. Остался лишь я, жалкий, бессильный и неспособный на что-либо.

— Вижу я чудесный сон, так яви же мне… Дабы поскорей заветный наступил тот день…

Взгляд сломленной сестры направлен на ребёнка, которого можно назвать прощальным подарком моего друга. Неужели ты возлагаешь свои надежды на него, Нахид? Без толку, без толку, всё без толку.

Смотри, как он неумело замахивается. В нём не разглядеть ни крупицы таланта. Как можно видеть в нём наследника героя, когда сомнения вызывает даже то, сумеет ли он стать Язатой?

Более того, он окутан лишь злобой, свирепой настолько, что волосы встают дыбом. Ненависть, жажда крови, обида чёрным пламенем исходит от чада.

— …Когда твой клинок прекрасный станет светом всем.

Оно не таково, Нахид. Может, ты этого и не знаешь, но это не что иное, как изначально несущее в себе нечеловеческий фактор отродье.

Да, ты и сама должна была видеть, что рождённое не человеком обречено стать чудовищем, как бы оно ни сопротивлялось. Ещё тогда, когда мы сражались с прошлым четвёртым королём зла.

Когда вы ворвались в его логово, я взял на себя спасение подданных и мирных жителей. Ведь тот король зла был полноправным зверем, лишённым рассудка, а его изуверства превосходили чьи бы то ни было, разве не так?

— Потому… в тот раз я был готов увидеть нечто безобразное. Обглоданные останки, опороченные останки — как бы то ни было, я не сомневался, что увижу настоящие горы трупов… но, как оказалось, был чересчур наивен.

Когда я пробрался в его гнездо, в миазмах огромной пещеры моим глазам открылось то, что с лёгкостью превзошло моё жалкое воображение.

— Живы оказались только женщины. Десятки, сотни женщин, все без исключения с отрубленными конечностями, выдранными языками, обнажённые… Из-за их беспорядочного копошения мне даже показалось, что это стая насекомых. И все они, без исключения, лежали с распухшими животами, беременные.

Почему я рассказываю об этом? Меня ведь никто не слушает. Это ведь уже давно осталось позади.

Глупость, бессмыслица. Я искренне так считаю, но всё равно продолжаю говорить, не в силах остановиться.

— Отчаяние, что я почувствовал, было страшнее смерти. Они не могли ни бежать из того логова, ни позвать на помощь, пока чудовища насиловали их день за днём. Что они ели? Не спрашивай, и без того понятно. Все они до единой выжили из ума, и казалось, что я также вот-вот распрощаюсь с рассудком, и всё же мне удалось понять то немногое, чего они хотели. «Убей нас».

Поэтому, отпустив всех подданных и оставшись один…

— Я пронзал их. Пронзал их. Пронзал, пронзал, пронзал, пронзал, говорил себе, что таков долг священного короля, и пронзал, пронзал, пронзал, пронзал. Тогда из их животов начали лезть волосатые сгустки плоти, многоглавые зелёные многоножки, покрытые чешуёй обезьяны… Самые разные чудовища набросились на меня, но я пронзал и их. Рубил, раздирал, бил, давил, убивал и убивал, пока не осталось никого… Ха-ха-ха, неудивительно, что я так никогда и не получил дара Божественного Клинка. Куда мне, такому никчёмному, такому глупому.

Ахурамазда дарует особую силу тем, кто подолгу идёт с ней в бой. Поодиночке мы всегда были немощны, однако с этим чудом могли потягаться и с Даэвой особого ранга. Феномен усиления вассалов.

Как неизбежный итог, всё больше и больше людей в окружении Вархрана получали этот дар, и лишь одного мужа он упорно обходил стороной…

Пускай я больше всех был им очарован, пускай я дольше всех шёл по этому пути бок о бок с героем, и всё же чудо так на меня не снизошло.

И неудивительно. Я ведь с самого начала сторонился и проклинал Божественный Клинок. К той, кто соблазнил моего друга неведомыми байками, породила зловещее отродье и бросила тень на всё священное царство, я не испытываю ничего, кроме ненависти.

И всё же если мы победим… Если бы она сумела принести нам победу, я бы смирился с чем угодно, однако она не исполнила даже этой наискромнейшей мольбы и отправила моего друга на тот свет.

— Я… не могу этого простить. Этот дискомфорт, который словно лип ко мне. Он вовсе не похож на то тепло, что ты даровала мне в тот раз.

Вместе с этими словами я испускаю сухой смешок в собственный адрес. Даже сейчас я пытаюсь скрыть свои истинные намерения.

Убив всех несчастных женщин в логове четвёртого короля зла, я стоял в забытье, когда Нахид обняла меня со спины. И хотя это действительно излечило глубокие раны на моей душе, почему же я вместе с тем испытал и ужас?

Я не желаю знать, каково его значение, и потому запер сестру в клетке застывшего времени. Сейчас, когда Вархрана не стало, я боюсь иметь дело с Нахид.

Потому, если говорить откровенно, отдать её в плен искажённого мира мне было куда спокойнее. Это порочно, бесчеловечно и невыносимо, но по меньшей мере не вызывает страха.

— Весь этот мир ошибочен, словно безумная мать заключила его в свои объятья. Даю тебе своё слово, что сделаю всё, чтобы победить её. Спи, и пусть тебе приснится новый мир.

Прикрываясь своими средствами, я остановил время Нахид.

В последний миг взгляд сестры неторопливо обратился в мою сторону, будто улыбаясь, смеясь, насмехаясь…

Нет, мне лишь показалось. Сбитый с толку неописуемым ужасом, я отшатываюсь, поворачиваюсь к ней спиной и выхожу из комнаты.

— Ах, Квинн…

Супруга моя, я желаю встретиться с тобой как можно скорее. Закрыв лицо ладонями, я бегу, пока слова срываются с моих уст похожим на одышку голосом. Даже под страхом смерти я не сумею сказать, что люблю тебя, и всё же продолжаю молить, чтобы ты одна…

Сейчас, когда я всё потерял, всеми брошен, ты — моё последнее пристанище. Средство, которое не заменит ничто.

Всем сердцем прошу, чтобы ты одна меня не покинула, но не имею возможности убедиться в твоём благополучии…

О её смерти я узнал три года спустя. То, что наша дочь стала новым королём зла, я понял ещё десятью годами позднее.