— Извините за ожидание.

В самый разгар наших скупых догадок появляется Эйна. Длинные волосы собрала в хвост, а на тело нацепила школьную спортивную форму, ту же, что носит на физре.

— Ах, думала, для Сагири... — прервалась на мгновение, прокашлялась Аяка, и продолжила с места на котором остановилась. — ... прощу прощения. Думала, для господина Кэйи надете что-нибудь поспортивнее.

— Если имитируем спортивный фестиваль — форма должна быть соответствующей. Ну что, начнём с бега на двести метров. Это же соревнование.

— Для проверки выносливости лучше длинная дистанция...

— Используются разные мышцы. И такой дистанции на фестивале нет.

— Эйна, где нам стоять?

— Садись в тележку, будут катит тебя рядом со мной. Так не потеряешь меня из виду и увидишь всё вблизи. Готовы? На старт...

«А? Сама даёт сигнал?»

Не успеваю подумать — меня уже торопливо вталкивают в тележку. Нам осталось лишь наблюдать, вроде задача легкая, но чем все закончится?

— Внимание... — продолжает госпожа.

— Марш! — и отдает указание извне.

Эйна резко стартует, но почти падает, коленками упираясь в траву. Я сразу понимаю, в чем дело. Она ведь сама отсчитывала, а тут кто-то вмешался, не порядок. И прервала её наблюдая за процессом Аяка-сан.

— И как это понимать?.. — возмутилась любимая моя.

— Самой давать сигнал — не по-спортивному ведь.

— ... — хмыкнула она, но не ответила она.

Видимо, Эйна наконец поняла: с Аякой не сладишь. Вновь собирается и бежит. И бежит довольно бодро, умело, скорость хорошую набрала. Специалисты, может, укажут на ошибки в дыхании или постановке тела, но бежит она ни медленно, ни стремительно, просто нормально.

— Эйна, вперёд!

— Ха-а... ха-а... уу... ха-а...

Но меньше через полминуты понимаю, выявляю главу проблему: у неё совсем не развита выносливость, она быстро сбила дыхалку.

Но кое-что ясно: выносливости у неё нет. Требовать её от аристократки — абсурд, им по чину не положено. Но она ж выдохлась на дистанции двести метров, а это тревожный звоночек. Устают все, устают всегда, и я тоже выдыхаюсь, когда спортом занимаюсь, но даже в моих, дилетантских глазах, она слишком быстро сдулась. Вероятно, когда добежит, совсем сдуется и потеряет сознаие.

— Эйна, ещё полдороги!

— Ха-а... ха-а... ха-а...

Кричу в поддержку ей, но понимаю, результата не добьюсь. Я кричу поддержку — результат сомнителен. Добежав до «финиша», Эйна падает на землю, лицом вперёд, её начинает немного потряхивать, спазами исходит горло. Вот-вот вырвет.

— Эйна?! — подлетаю я к ней, взволнованный донельзя.

— Перестаралась немного... перед тобой не хотела посрамиться. Но теперь мои страхи оправдались. — качает головой Аяка-сан

— ... Я ещё не проиграла. Ха-а... Ещё не проиграла, всё в порядке.

— Эйна, точно ли тебе хорошо? Нет нужды цепляться за выносливость. Аяка, скорее всего, просто поддразнивала...

— Не жалей меня, Кэйя. Я... в порядке.

Хотя «в порядке» она явно не выглядит, девушка явно хочет продолжать, и я решаю просто наблюдать. После короткого перерыва — эстафета с препятствиями. Барьеры принесли из флигеля двора. Пока госпожа тяжело дышит в ожидании, остаюсь рядом и аккуратно вытираю пот. Пота она выделяет удивительно много, видимо, метаболизм высокий. Но мне не противно, ведь она старается.

— ... Спасибо.

— Господин Кэйя, госпожа Эйна, все подготовлено... сердце мое волнуется, ой как волнуется.

«Что ждёт на полосе неизвестно. Но ничего экстремального, как в цирке, не будет: лишь испытания, подвластные среднестатистическому человеку... как в прошлом году.»

— На старт, внимание, марш!

«Балансировка на бревне дело трудное. Ползком под сетком, проходит без труда, благо под ней мягкая трава, скошенная, а не лужи грязевые, как в фильмах про военную подготовку. Лестница-'обезьянка' вряд ли будет на спортивном фестивале, но Эйна дрожащими руками как-то преодолевает. На ходулях неожиданно легко проходит, но дальше перенос воды. Здесь она почти достигает предела. Нормально справиться не хватает сил — к финишу в ведре остаётся меньше десятой части.»

— Эйна...

Пот со лба капает на ресницы. Согнувшись дугой, тяжело дыша, она кажется словно плачет от бессилия. Я слезаю с тележки, подхожу ближе. Она, будто зомби, вытягивает руки, и, едва коснувшись меня, слабо обнимает.

— ...

— Аяка-сан, с госпожой... всё в порядке? Ведь на спортивном фестивале главное участие, а не победа, незачем до седьмого колена себя доводить.

— Это не мне решать. Только сама Эйна-сан знает свой предел. Хотя сейчас, возможно, она даже этого не осознаёт. Может, сначала принять лёгкий душ? В баньке все заготовлено, к нашему возвращению вода будет горячей.

— ... Хорошо.

Её пошатывающаяся походка слишком жалка, чтобы оставлять идти самой. Беру её на руки по-принцесски, усаживаю в тележку и везу через кухню в подвал. Горничные восхищенно (а кто-то возбужденно) ахают за спиной. У входа в баню на поджидала одна из служек, а точнее госпожа Яцука.

— Аяка обо все доложила мне. Не переживай, оставлю вас голубков наедине, наслажладейтсь парами горячими вдвоем.

— Спасибо!

Обычно совместный душ смущает, но сейчас я рад, что она будет только для нас двоих. Проходим. добираемся до скамьи, усаживаю Эйну, сидим переводим дыхание, и, дождавшись, когда оно немного выровняется, робко спрашиваю:

— Можно... помочь тебе раздеться?

— ... Да. Пожалуйста.

Опыт, накопленный при переодевании, неожиданно пригодился. Снимаю гимнастёрку, затем нижнее бельё. Хотя видел её голой много раз, при такой близости невольно сглатываю.

— Ты тоже пойдёшь внутрь? — спрашивает она, и голос её звучит как шёпот ветра, пробирающийся сквозь листву.

— Я... я, кажется, здесь ни при чём.. — отвечаю я, чувствуя, как горло сжимается от неловкости.

— Пожалуйста. — просит она, и в этом слове — не приказ, а редкая, почти детская просьба, которую она обращает ко мне лишь тогда, когда мы наедине. Это её особый способ молить о чём-то — мягкий, вопрощающий, будто бы вырванный из глубин воспоминаний о том, как когда-то давно её учили быть сильной, но теперь, передо мной, она позволяет себе слабость. И мой организм, словно подчиняясь древнему инстинкту, реагирует мгновенно: тело само стремится исполнить её желание — всегда, во всех обстоятельствах, даже если сейчас не хочу, чтобы она видела мою нижнюю часть.

— ... Ну ладно, тогда пойдём принимать ванну. — соглашаюсь я, стараясь не дрожать.

— Мм... можно взяться за руки? — спрашивает она, и в её голосе — тонкая нить трепета, будто она боится, что откажусь.

— А?.. Да, конечно. — бормочу я, чувствуя, как щеки горят.

Я действительно слишком жесток к ней. Эйна просто устала — ей нужен покой, я сам хочу, чтобы она отдохнула. Но тело, предавая разум, напрягается, словно готовясь к чему-то большему, к тому, что не должно происходить. Она не говорит об сем вслух — это её доброта, попытка сохранить для меня хоть каплю достоинства. Ванна, подготовленная госпожой Аякой — маленькая, глубокая, квадратная; обычно она заполнена холодной водой, и часто вижу, как в ней расслабляется Ясука-сан.

Как только мы погружаемся в воду, Эйна тут же берёт мои руки и мягко кладёт их на свою грудь. Затем поворачивается ко мне спиной — медленно, нарочито, будто давая мне время осознать, что происходит.

— !..

— ... Хотя я и не чувствую себя особенно сильной, всё равно стыдно показывать тебе себя в таком виде. Хотела, чтобы ты видел меня красивой, уверенной...

— О чём ты говоришь? — перебиваю я, голос мой дрожит. — Ты прекрасна при любом виде. Я никогда не разочаруюсь в тебе из-за этого. Наоборот — мне радостно видеть, как ты стараешься.

— ... Хех. Значит, нравлюсь и такая. — шепчет она, и в её улыбке — тепло, которое невозможно передать словами.

Она садится на ступеньку ванны, потом пересаживается рядом со мной, кладёт ладонь на моё бедро — лёгкую, почти невесомую, как падающий лепесток.

— Мне никогда раньше не говорили, что я стараюсь. Правда... никогда. Никто не хвалил меня за труд. Ни один человек.

— Разве? Но ведь, когда твои родители были живы... тебя же баловали?

— Богатые люди идут по пути, который оказывается неожиданно тяжёлым, также как и бедные. Конечно, не сравнится с тем, через что прошёл ты. Моя семья всегда смотрела только на результат, а не на процесс. Поэтому, даже если ты стараешься, если не можешь доказать ценность действий своих — бессмысленно. Скажем прямо: усилия сами по себе ничего не значат.

— Ничего не значат?

— Всё решено с самого начала. Поскольку мы живём в мире, где ценится исключительно результат, ничего нельзя изменить. Если ты ничего не сделал — это равносильно бездействию. Люди ценят талант и удачу... С этой точки зрения, мне повезло. — я смотрю на неё краем глаза — в её взгляде — доверие, глубокая любовь, которая словно проникает в самые тайные уголки моей души. — Я вижу нити судьбы. Они связывают тебя и меня. Кэйя, спасибо, что родился. С тех пор как мы начали жить вместе, каждый день для меня, как праздник.

— Я... я тоже, Эйна. Я желаю, чтобы эти дни продолжались вечно.

Она прикусывает губу, затем снова улыбается — но не понимаю, что скрывается за этой улыбкой. Что она хочет сказать?

— Да... Пока я остаюсь Эйной Охоин, мы обязательно... будем вместе. Я никогда не покину тебя.

После ванны мы возвращаемся в спальню. Эйна ложится на кровать и, как всегда, требует, чтобы я «наградил» её.

— Мм... мм... ах, там!.. — стонет она, когда мои пальцы касаются её кожи.

— Эйна, ты сегодня очень устала. Но... это немного странно. — замечаю я, чувствуя, как сердце бьётся быстрее.

— Просто нормальная жизнь уже изматывает. Ты... мм... если не позволишь мне хорошенько восстановиться, не выдержу.

Массирую её ноги, вытянутые с кровати. Только что она просила помассировать плечи и спину. Хотелось бы сказать, что пора спать, но когда она приказывает — обязан подчиниться. Массаж длится до самой ночи, а после того, как опускаю занавес, начинается время, когда наши чувства становятся ещё глубже. Я зарываюсь лицом в её грудь, в её волосы и засыпаю. Эйна прижимается ко мне бедром, и в зависимости от одежды, которую она надевает, то расстёгивает лиф, то сдвигает одну лямку ночнушки, сбрасывает с себя внешний покров, предстает в той виде, который доступен исключительно мне, без навязанных изнвне патернов поведения. Остается без своей маски, защиты, в чем мать родила, открытая, как цветок, раскрывшийся перед рассветом.

Поцелуи на ночь и поцелуи по утрам, без них ниуда. Иногда, если настроение хорошое, мы засыпаем, целуясь.

В этих днях, пропитанных блаженством и ленивой негой, мы дремлем, встречая новый день и каждый такой день, повторяясь снова и снова, остаётся счастливым. Эйна охотно соглашалась и на более откровенные проявления чувств, но однажды, позволив ей взять себя «за поводок», попал в весьма неловкое положение. Прежний я не имел собственного мнения и безропотно подчинялся указаниям других. В ту пору меня одолевали почти пустые размышления: если желание исходит от неё — значит, так и должно быть.

Тот опыт, за который меня, пожалуй, назвали бы извращенцем, не имеет смысла ныне отрицать: уступив Эйне, я целиком и полностью принял её заботу. На следующий день в школе все мои мыслительные ресурсы были заняты, учёба шла плохо. Мы не перешли черту, но я узнал, насколько приятно чувствовать прикосновения девушки, которую любишь. Сейчас такое больше не повторяется — но не могу забыть. Тогда, при одном лишь виде её губ или рук, терял рассудок, и весь мир вокруг стал казаться мне странным. Окружающие заметили это, начали подозревать — и, усвоив урок (хотя термин «урок» здесь, пожалуй, не совсем уместен), я теперь почти всегда устраиваю подобные нежности исключительно в ванной.

Если у кого-то возникает вопрос, почему ни разу не останавливал её (по-серьезному, а не ломался, понимая, как хочу это сделать), ответ прост: как только перед глазами возникает обнажённое тело любимой девушки, всякая рациональность исчезает бесследно. Стыд, конечно, остаётся, но сдержаться невозможно. И Эйна, и другие служанки радовались именно этой моей неспособности контролировать себя. В подобных обстоятельствах сдержанность напоминала бы подвижничество. Возможно, во мне и прорастало нечто подавленное, но уж точно не воспитанное монашеской строгостью.

— Слушай, Эйна... А сильно ли я изменился по сравнению с тем, кем был раньше?

— ...Что это тебя вдруг понесло? Если захочешь сказать что-то важное, могу прекратить массаж. — неожиданно, роль ублажателя перешла к ней. Она расположилась за спиной моей, уместив голову на груди её.

— Нет, просто хочу поболтать. Так что продолжай. Просто интересно, каким ты меня видишь.

— ... Ты изменился сильно. Но всё равно останешься для меня Кэйей, которого люблю больше всех. Ты говоришь, что каждый раз заново влюбляешься в меня — но на самом деле именно я каждый день заново влюбляюсь в тебя. Каждую секунду ты становишься мне дороже. Вчерашний ты был прекрасен... А сегодняшний — ещё прекраснее. Если бы законы позволяли... Нет, какое там «если» — мне всё равно на законы. Я хочу родить от тебя ребёнка. И плевать, что мы ещё школьники. Хе-хе... На самом деле, я мечтала об этом ещё с седьмого класса.

— ... Я тоже думаол об этом.

Хотя на самом деле желаю сначала прожить обыкновенную школьную жизнь: тихую, спокойную, без чужого влияния — юность, свободную от цепей. И если мы до сих пор не переступили ту границу, благодарить за это стоит именно моего прежнего «я». Законы здесь бессильны, экономическое положение исключает тревогу, а моральные устои вряд ли можно назвать нормальными. У Эйны нет причин для колебаний... кроме моего собственного желания.

— Ты — мой мужчина. Я хочу, чтобы ты обрёл больше уверенности. Больше, чем сейчас. Если, изучая меня, ты станешь увереннее — буду счастлива. Но сама себя не раскрою, останусь загадкой для исследователя. Постарайся узнать меня сам.

Она даёт знак — массаж окончен, сегодняшняя задача выполнена. Эйна ласково гладит мои аккуратно причёсанные волосы, затем ложится и протягивает руку, словно зовёт за собой.

— Ну же, Кэйя.

— Эйна!..

Я опускаю занавес и накрываю собою её тело. Она предпочитает не носить нижнее белье, может потому что сковывает движение, просто считает ненужным элементом одежды. По большей части если и надевает то для меня — чтобы в игривой манере стянул с неё. Она разрешает играть её телом и даже движениями тела молит, чтоб осквернял её постоянно. В своей наивной надежде она верит: совокупление с одним из самых могущественных людей на земле придаст мне уверенности.

А ведь именно так всё и началось. Да, именно тогда — когда она только купила меня и впервые привезла в этот дом...