Глава 31

Даже рыцари на учебном плацу с живейшим любопытством внимали слуху, будто леди Роэна удостоилась выговора от сюзерена.

Глядя на их вид — спорят в жару и с упоением пережёвывают сплетни, точно горничные, — я испытывал лишь презрение.

— Да полно вам, что такого могло натворить наша ангельская леди, чтобы её отчитывали? Виноват тот, кто решился просить себе горничную.

— Верно! Как должно быть болело сердце нашей леди Роэны! Одна мысль — а у меня грудь рвётся. Ах, миледи, знаете ли вы о пламени моего сердца?

— Лорд Халберд! Вы же сопровождали леди Роэну, жили при ней. И нынче видели её? А? Как она?

Одной из причин, по которым я терпел развязные манеры Фела, было его умение чистить клинок.

Как бы язвительно он ни шевелил языком, в деле, что касалось его службы, усердия ему было не занимать.

Я с удовлетворением поглядел на клинок, ярко блеснувший, отражая солнце. Кромка была выведена ровно, и, казалось, по стали струилась сама осязаемая острота — я остался весьма доволен.

— Лорд Халберд, вы меня слушаете?

— Не ведаю, о чём вы изволили сказать. К тому же навещать миледи без поручения — не долг рыцаря. Будьте добры, позвольте мне сосредоточиться на мече.

Острый блеск клинка и сам по себе способен укоротить пыл и стеснить противника. Если бы им того захотелось, я был готов тут же вызвать их на поединок.

В самом деле, быть любимым всеми — непростое дело. Невозможно, чтобы одного человека любили все.

Но когда человек, именующий себя рыцарем, поддаётся пустым слухам и обрушивает поругание на хрупкую девицу, он переступает черту, для которой нет оправдания. Где, скажите, тогда все те рыцарские клятвы и правила, что мы слышали с первого дня обучения?

Оставим уж веру в сюзерена — мужчина, чтящий леди, должен уметь трезво судить и мыслить.

Этим людям бы довелось увидеть тот взгляд — дрожащие, беззащитные зрачки, что я некогда застал в саду. Тогда им не так легко было бы смеяться над ней.

Если же, увидев эти глаза, кто-то всё равно способен обрушивать столь яростные упрёки, значит, сердце у него либо кованое, либо он всего лишь холодная тварь, не ведающая ни сострадания, ни жалости.

* * *

Фел проявлял странное упорство как раз там, где пользы от него не было. Его терпение и усердие оборачивались природным даром переносчика сплетен.

До прибытия мадам де Лавальер в наш дом он неустанно разносил повсюду слухи о леди Сисыэ.

Большая их часть была из разряда: «Леди Сисыэ убила и закопала горничную, посланную леди Роэной; каждую ночь насылает на леди Роэну проклятия» — то есть явная выдумка.

Я всякий раз пытался приструнить его грубые замашки, но нрав Фела не поддавался лёгкой правке. В ответ я лишь слышал обиды на то, что я не заступаюсь за леди Роэну.

На этом фоне визит мадам де Лавальер в особняк стал для Сисыэ Вишвальц бесспорной удачей.

Получив её признание прилюдно, она укрепила своё положение. Мадам де Лавальер — женщина с непререкаемой репутацией в свете: если она говорит «неплоха», это почти равносильно высшей похвале.

С того момента, как мадам Лавальер выразила своё одобрение, те, кто прежде нашёптывал гадости о леди Сисыэ, понемногу прикусили языки.

Домом Вишвальц руководит граф, однако влияние, выходящее за пределы рода и простирающееся на весь свет, принадлежит мадам де Лавальер. Её присутствие было поистине огромно.

— Говорят, мадам сама возьмётся за воспитание леди Сисыэ. Боже правый, та самая мадам — и вдруг леди Сисыэ? Как это понимать?

Фел и многие другие воскликнули с недоумением. Их лица кривились, точно они не могли в это поверить.

Глядя на эту жалкую картину, я невольно вздохнул. Те, кто беспрестанно подвергал сомнению решения сюзерена, когда истина явилась им в обличии яви, начали изо всех сил отрицать её — зрелище было достойно презрения.

Не посетив мадам особняк, они и дальше с упоением рвали бы леди Сисыэ на клочки.

От этой невыносимой мелочной низости меня даже брала муть; их зловоние вызывало тошноту.

К счастью, леди Сисыэ оказалась весьма смышлёной девицей. Пользуясь сиянием мадам де Лавальер, она всё же не выдвигалась на передний план и не делала ничего, что морщило бы всем лбы.

Она смиренно принимала своё положение и, казалось, изо всех сил старалась поскорее стать частью этого мира. Её лицо, гладкое, как хорошо вылепленный сосуд, мерцало ровно, без признака волнения.

Я подумал, что это — предписанная леди ритуальная маска. Быть может, потому и почувствовал облегчение.

Но знай я, что на обороте этой маски скрывалось слово «смирение», я не так легко осыпал бы похвалами её выдержку.

Леди Роэна уже с позапрошлого года участвовала в соколиной охоте. Охотой это называлось лишь на словах — по сути же было походом на пикник.

Граф Вишвальц назначил меня рыцарем, охраняющим её. Отец счёл это великим почётом, и прочие рыцари мне завидовали.

Леди Роэна была очаровательной девушкой. Ко всем близким она была очень ласкова — живая, приветливая, с мягкой интонацией.

Нет нужды и говорить, что большинство в доме Вишвальц были её приверженцами.

Но именно на охоте обаяние леди Роэны оказывалось слабым утешением. Компания, ведомая дочерью герцога, держалась подчёркнуто холодно и умела тонкими интонациями щекотать людям нервы.

От их чуть заметных улыбок у меня всякий раз бегали мурашки.

Напоминая себе о добродетелях, подобающих леди, я старался терпеть, но их укоры — с примесью кокетства и жеманства — были столь гадки, что меня подташнивало.

Потому, когда услышал, что на нынешнюю охоту поедет и леди Сисыэ, я испытал странное чувство.

В одеяних для верховой езды, взобравшись на коня, леди Сисыэ была кем угодно признаваема как подлинная дочь дома Вишвальц.

Ни вязкая грязь под ногами, ни жар, от которого струился пот, не заставили её утратить мягкость выражения. До самой посадки в шатре она ни разу не позволила позе распасться.

Внутри было душно и спёрто. Дышать становилось трудно. Горничные стояли у леди и обмахивали их веерами, а мы, рыцари, держались на шаг позади их кресел, зорко наблюдая вокруг.

Снаружи стоял шум юных господ, увлечённых охотой. Внутри же леди начинали свою, собственную охоту.

Ещё в прошлом году их взгляды были бы прикованы ко мне и леди Роэне.

Но нынче всё было иначе: перемолвившись о пустяках, они вскоре обратили взоры на леди Сисыэ и заговорили с нею — в словах звучала оскорбительность, почти неприкрытая.

Увидев заплаканные глаза леди Роэны и спокойный взгляд леди Сисыэ, я невольно вспомнил себя и второго брата.

И мне тоже когда-то бросали столь же невежливые слова. Как я тогда поступил? И как — брат?

Печальное воспоминание, что хранит моя память, запеклось огнём гнева, криком и стыдом.

Перенести всё с таким же достоинством, как леди Сисыэ, мне бы и в голову не пришло. Я был юн и куда послушнее собственным чувствам. Оттого считал ту реакцию единственно верной.

Но вы, леди Сисыэ, как можете принимать всё столь легко? Глазам и ушам моим не верилось.

Быть может, лучше бы вы, подобно леди Роэне, предались печали. Но улыбка, будто ничего не случилось, казалась мне цветком, дрожащим на самой кромке утёса.

Когда она вышла из шатра и устремила взгляд вперёд, её образ показался мне горстью песка, готовой вот-вот рассыпаться в ладони.

Может быть, потому я и попросил лорда Берна присмотреть за леди Роэной, а сам последовал вслед за леди Сисыэ. Для прежнего меня это было бы немыслимо — чистый порыв, почти безрассудный.

Что ж, признаю: встречаясь с леди Сисыэ, я совершаю поступки, близкие к «порыву». Это не вязалось с рыцарством, которому меня учили, и мало походило на манеру благовоспитанного рыцаря.

Где слыхано, чтобы рыцарь первым заговаривал с леди, коей он не служит? Но порыв обладает силой, будто волшебство, что разбивает все преграды.

И потому я не мог не подумать, что этот осколок моего сердца — часть того самого «беспокойства», о котором говорила леди Сисыэ.

— Вам не нужно беспокоиться.

Лицо леди Сисыэ побелело. Она смотрела на меня, точно испуганная. Как ни старалась держаться, её побелевшие губы выдавали слабость, будто она вот-вот упадёт.

Это ли не та самая леди, что не потеряла самообладания и в стае шакалов под шатром? Я не мог понять, чего она страшится.

— Разве вы не рыцарь леди Роэны, лорд?

И чего она столь отчаянно старалась оттолкнуть.

Не помчись в ту же минуту на вас конь, я, невежливо переступив черту, спросил бы: «Что значили ваши слова?»

Тело, упавшее мне на руки, оказалось слишком хрупким. Небо завертелось, в руках и ногах ощутился слабый больной озноб, но прежде всего я почувствовал то, что прижалось к моей груди.

Дрожащая от страха тонкая фигурка, взволнованные от смятения глаза, голос, опущенный до шёпота, — всё в ней вызывало жалость.

Что было бы, не последуй я за вами? Одна мысль об этом страшит. Это было и рыцарским долгом, и чем-то, для чего не сыскать слов.

Для того, кто лишь увернулся от несущегося коня, мои повреждения были пустяковыми. Сказать по правде, назвать их ранами нельзя — одни ссадины.

Руки, ноги и спина ныли от удара о землю, но такое случается и на плацу.

Следовательно, лекарь должен был заняться не мной, а леди Сисыэ. Но после всё свелось к причитаниям вокруг меня и к словам леди Роэны, что она простит слугу, будто бы виновного в случившемся.

Никто, ни один человек, не спросил у леди Сисыэ, всё ли с ней в порядке. Никто не поинтересовался её ранами. И никто, кто был тогда рядом, не заметил этого разрыва. Даже сама леди Сисыэ!

В самом деле, леди Роэне следовало сперва озаботиться ранами леди Сисыэ, а не изрекать о прощении слуги.

Но она этого не сделала. И леди Сисыэ, казалось, тоже не придавала этому значения.

Нет — она выглядела так, будто и не ждала иного. Что это значит? Можно ли считать такое положение вещей нормальным?

Почему? Я ощутил озноб, точно холодная вода пролилась на темя.

Даже когда меня, крепкого мужчину в латах, осматривал лекарь, никто не задался вопросом, отчего всё так.

Как они могут пройти мимо? Почему? Зачем?

Мне вдруг вспомнились слова леди Сисыэ: «Разве вы не рыцарь леди Роэны, лорд?»

И только тогда я понял. Нет, вынужден был понять. Леди Сисыэ, вы знали.

Вы знали, что здесь вас не жалеют и не ждут.

Что у вас нет ничего своего и не может быть — даже среди тех, кто числится домочадцами Вишвальц.