Глава 70

— Но, барышня!!!

Маго буквально выкрикнула, зовя меня. Её лицо было густо пропитано растерянностью. Я сделала вид, что не замечаю, и повела речь дальше.

— Не знаю, что это за важное дело, но если оно так лежит у вас на сердце, позвольте, это сделаю я.

— Это не дело для барышни.

— Ради старшей горничной я готова потерпеть. Думаю, и Роэна того же мнения. Вы же не откажетесь принять добро, неужто сомневаетесь в моей искренности?

Её дрожащая от злости физиономия стоила того, чтобы на неё посмотреть. Жаль даже, что нельзя было откровенно расхохотаться ей в лицо. Бедняжка, похоже, поняла: что бы она ни делала, я всё равно подведу к тому, чтобы объявить её больной и выставить с этой сцены.

Понимала она и другое: однажды уже поскользнувшись, ей будет нелегко продавить свою правоту.

По правде сказать, я даже благодарила Маго за то, что она довела дело до нынешнего положения: я как раз ломала голову, как бы припереть её к стене.

Кто ж мог знать, что её презрение ко мне обернётся для неё самой острым копьём? Разве что жалко, она так и не шлёпнулась и не ушиблась. С такой тощей фигурой какой-нибудь косточке самое место было бы сойти.

Я крепче сжала её руку и, словно отбрасывая ненужный груз, толкнула Маго в сторону Роэны.

Естественно, когда тебя резко дёргают, удержаться на ногах трудно. Старое и дряхлое тело снова качнулось и, чуть не грохнувшись, навалилось на Роэну.

Все ахнули, и лишь мой голос раскатисто разнёсся над залом:

— Полегче, не перенапрягайтесь.

Смысл её мелкой дрожи был ясен: ярость и унижение. Но именно это «нельзя отступать» и подняло Маго на ноги.

Увы, как раз из-за руки, которой её держала Роэна, Маго не могла сделать ничего. Совершенно ничего! Ей оставалось только глотать вздохи и слушать то, что шептала ей Роэна.

Старшая горничная, внимавшая словам девочки, гораздо младшей и необычайно миловидной, — зрелище вызывало странные чувства.

Абсолютная преданность своей госпоже отделяла их обеих от всех прочих. Все затаили дыхание и смотрели на них, в ожидании продолжения.

Спустя мгновение, что бы там ни сказала барышня из дома Вишвальц, Маго решительно кивнула и выпрямилась.

Сморщенными руками пригладила юбку, поправила наряд, и в этом было почти смирение. В конце концов, прекрасная Роэна предпочла не старую, преданную ей камеристку, а глупую сводную сестру, с которой на её фоне она выглядела ещё блистательнее.

Ха, видно, дорога ей эта сестрица?

Я с трудом подавила торжествующую усмешку. Все — даже служанки — понимали: силы не на её стороне, и Маго ничего не остаётся, как, следуя за Роэной, уйти со сцены.

Но вид этой лисицы, так легко поджавшей хвост и выбравшей молчание, у меня вызывал тошноту.

Несмотря на нелепые придирки и насмешки, она не рвалась в драку — девяносто из ста, что причина тому Роэна.

Будь она одна, не стала бы так кротко сносить унижения. Потому-то я и привела Роэну.

— Тогда, Сисыэ, остальное поручаю тебе.

Роэна, сжимая руку Маго, обернулась ко мне. С побелевшим лицом, почти готовая расплакаться, она посмотрела на меня. Вина за то, что отвернулась от доброй старшей горничной? Одна слезинка на ресницах дрожала и мерцала так жалостливо.

Что ж, дочь рода, разбогатевшего на торговле, не умеет считать иначе? Цена совести — всего одна слеза? Настоящая разбойница.

Проблема лишь в том, что не все судят так, как я. Для большинства её слеза — это нежелание ссориться со сводной сестрой, доброе сердце Роэны.

Я улыбнулась и сказала: «Не беспокойся». И, уступая дорогу, отступила в сторону.

Жалкие проигравшие, принесённые в жертву надуманной логике и детской истерике, повернулись спиной и ушли со сцены.

Остались Блэн, глядевшая на меня с крохотной надеждой, Мари и её толпа, сиявшая от удавшегося переворота, и Маго со скривлённым от неверия лицом.

Я медленно дошла до места, где стояла старшая горничная, и, чтобы слышали все, сказала:

— Даже если кого и подозревают в нравственном пороке, подвергать его такой пытке позором нельзя. Ступайте все по своим делам.

— А Блэн?

Кто-то шёпотом спросил. Голос шёл со стороны людей Маго. Я оглянулась, смельчак тут же отвёл взгляд. Тут Мари вскинулась и заговорила громко:

— Барышня велела, значит, по местам! Что за разговоры? Сказали расходись, так бегом!

Я поднятой рукой остановила Мари. Обвела всех взглядом и мягко, примиряюще молвила:

— Мне кажется, несправедливо судить о поступке старшей горничной лишь по моему разумению. Больно будет не только ей, но и Роэне. Потому о судьбе Блэн позже. Вы так не считаете?

Внешне ласковая и добрая Роэна наверняка не решится что-то постановить насчёт Блэн, поскольку постоянно косится на Маго.

Как самой ей сказать слова о высылке? Мы знаем Роэну, она не из таких.

И к действиям Маго — выжить Блэн — она присоединиться не решится. А уж если я стану её защищать, тем более.

Она будет мяться, тянуть, а в конце поддастся той стороне, что окажется полезней ей самой.

А для Роэны «полезное» — случай показать широту и великодушие.

Когда я сказала, что не стану расправляться по своему усмотрению, большинство служанок понимающе кивнули.

То же и в стане Маго: удивлялись, что я не выступаю против неё, и одновременно вздыхали с облегчением.

— Вставай, Блэн.

Проворная Мари мгновенно подскочила к Блэн и подняла её. Я кивком позвала Мари и пошла прочь.

Некоторые так и застыли, не в силах сойти со своего места; слишком уж пустяшно завершилась эта помпезно устроенная пьеса.

То ли поэтому шорох подола по полу слышался необычайно громко. Гулко отдавались за спиной шаги Мари и Блэн.

Телесной боли не было, но душу её, видно, выжало не на шутку: лоб Блэн покрыл холодный пот.

И правда, стоять лицом к врагам тяжело даже самым отважным.

А уж с характером, как у Блэн, всякая принудительная стеснительность лишь множит страх.

Иначе говоря, и не топая ногами и не крича, можно одним взглядом задавить противника. Как мадам де Лавальер подавляла мою матушку.

Добравшись до комнаты, Блэн почти рухнула ничком на пол. Мари мнётся рядом, косясь на меня: видно, что бы она ни говорила — «воровка» да «не по нраву» — всё же переживала.

Я велела Мари принести чаю. Она, всё ещё цепляясь взглядом за нас, не торопилась со с места сдвинуться, и лишь когда я повторила знак глазами, нехотя вышла. В комнате остались мы с Блэн.

— Нахалка.

Плечи Блэн дёрнулись. Я холодно продолжила:

— Что ты там городила? Что будет, если ты не утихомиришься?

— Но ведь барышня пришла… к тому же вы обещали помочь.

Она всхлипнула. На пол капали слёзы; капли ложились на дрожащие руки, и казались горячее кипятка.

— Вы обещали, что цветок распустится.

— Если росток зарос сорной травой, что я могу ещё сделать? У меня не хватает рук вырывать сорняк. Почему же ты пеняешь мне? И главное, я от тебя ничего не требовала. Всё это затеяла ты. Я лишь проявила милость и помогла. С чего же ты меня упрекаешь и шантажируешь?

— Если меня выгонят, мне негде будет работать.

— Не найдёшь работы с таким заработком, вот и всё.

— Да. Но кто возьмёт девку, за которой тянется такой слух? Пожалуйста, помогите.

Я промолчала. Знала: молчание тяжелее всякой угрозы.

Блэн уже рыдала в голос, уткнувшись в пол. Почти стоная, она заговорила сама, хотя я и не спрашивала. Это была судорога выживания.

Как раненая собака, чтобы не умереть, ложится на спину и изо всех сил ластится, так и она стала выкладывать мне всё.

— Вы не поверите, но я ничего не говорила. Старшая горничная допытывалась, кто велел украсть, а я твердило: не брала. Отчаянно отрицала. Пусть грозила, что меня выкинут из дома, пусть обещала, что я не уйду целой — я не поддалась. Барышня, умоляю, умоляю вас. Не дайте вашему обещанию рассыпаться песком.

Щедрый заработок, к которому привыкло её тело, вкус к блестящим вещам и сладкие мечты о прекрасных рыцарях — всего этого хватило, чтобы сделать из неё трусиху.

Ей уже не снилась жизнь, где за пару медяков жуёшь чёрствый хлеб. А если и снилась, то как кошмар. Её жадность, из-за которой она стащила у подруги заколку, говорила сама за себя.

— Как я сказала, решать твою судьбу мы будем с Роэной.

Крайне нежелательное, но необходимое. Последние слова я проглотила.

Дверь отворилась, вошла Мари. Я приняла из её рук чай и сделала глоток. Она вертела глазами, выспрашивая, о чём шла речь в её отсутствие.

Я поставила чашку и сказала:

— А пока тебе надо научиться лежать низко. Закрой дерзкий рот, спрячь дурные ручонки, смотри в пол и учись повиноваться. Глядишь, когда узнаешь, что такое послушание, сорняк окажется выдранным. Или ты поможешь мне его вырвать. Мари?

— Да, барышня.

— Помоги Блэн. Хочу, чтобы она узнала, что такое смирение. Справишься?

Это будет своего рода щитом. Хоть немного скрасит пережитое. Мари радостно кивнула, вся раскрасневшись.

Я кивком велела им уходить. Мари, сияя, подхватила Блэн под руку и увела.

Блэн, вся заплаканная, всё кланялась мне и кланялась. И, кажется, лишь этим и утешилась, слабо улыбнувшись.

Это было весьмо скучное лицо, в котором заметно спали и злоба, и ехидство, увиданные мною поначалу.