Глава 61

Мадам была приятной и мягкой натурой, весёлого нрава. Её добрый голос ласкал слух слушателя.

Рыжие волосы она поднимала высоко и закалывала перламутровой шпилькой; на ней было сатиново-муслиновое платье, облегающее шею, и она всегда ступала легко, с непринуждённо перекинутой через плечо портновской лентой, свисающей длинной кистью. Такой облик невозможно было представить на ком-либо ещё.

И сегодня на её плече тонкая измерительная лента свисала вниз, словно украшенная бахрома.

— Мадам Добинье, позвольте приветствовать вас.

— Сэр, каким ветром вас занесло в мои места? А кто эта прекрасная леди рядом с вами?

Я шагнула вперёд и поклонилась мадам Добинье.

— Здравствуйте, мадам. Я Сисыэ из дома Вишвальц.

— О, так это вы, о ком сейчас судачат.

— Позвольте осведомиться, о каком же именно слухе идёт речь?

— Пустая болтовня, сотканная из одних только выдумок. Не беспокойтесь, прекрасная юная леди. Мне просто стало любопытно.

«Будь бы так…» — пробормотала я про себя, улыбнувшись краешком губ. Затем пожала протянутую мадам Добинье руку.

Она повела меня прогуляться по своему бутику. Всюду были выставлены платья и шляпы: от новейших моделей до образцов нынешней модной линии, отчего глаза разбегались.

Всякий раз, как я задерживала взгляд на очередном платье, мадам, точно болтливый жаворонок, защебетывала без умолку. Вопреки внешности, она сохраняла девичью впечатлительность и любила выражаться образами.

Я спокойно слушала, время от времени поддакивая. С её живостью и остроумием слушать её вовсе не было скучно.

Так я разглядывала уже шестое платье, и внезапно меня кольнуло сомнение: почему же она, зная моё имя, не выгоняет меня, как прежде?

В прошлом мадам Добинье ни разу не брала меня под руку и не рассказывала о платьях. Стоило лишь переступить порог, и она холодно велела убираться, не дав вымолвить даже «пла…» из слова «платье».

А сейчас её голос звучал приветливо, мадам даже держала меня за руку. Мельком взглянув на её лицо, я не заметила ни малейшей разницы с тем, как она обращалась с другими дамами.

Мой вопрос тут же разрешился следующими её словами:

— Слыхала я, будто мадам де Лавальер весьма довольна поведением юной леди. И вижу недаром. Я человек, очень требовательный к осанке при стоянии и к благородной, изящной походке. Мне важно, чтобы платье, в которое вложено столько труда, сияло во всей красе. Когда вы впервые вошли сюда и остановились рядом с сэром Халбердом, я не могла не плениться вашей чарующей статью, юная леди. Стоять так — весьма нелёгкое искусство. А походка ваша… о, это же чистое очарование. Увы, люди часто заблуждаются. Им кажется, что стоять — дело не хитрое. Они не понимают, что в этом заложено основание достоинства. Но вы демонстрируете это в совершенстве. Пожалуй, из всех, кого я видела, у вас самая прекрасная походка и осанка.

Тут я поняла, отчего она пошла рядом со мной. Это был её собственный способ отличать одних от других. Лишь выдержав её мерку, можно было удостоиться сопровождения к тонам.

Вскоре она подвела меня к месту, где расселись знатные дамы. Казалось, почти все именитые светские особы собрались здесь.

Они рассматривали гравированные медные пластины с новыми моделями мадам Добинье и встретили моё появление с любопытством.

Им чудилось удивительным, что девушка, ещё не дебютировавшая в свете, — к их удивлению, они знали, что я молода, — явилась в бутик мадам Добинье подбирать платье.

Ведь вынести публичный отказ и связанную с ним стыдливую муку по силам не каждому.

— У вас есть рекомендательное письмо от мадам де Лавальер?

Я смущённо, едва слышно ответила на их вопрос:

— Нет. Но я не раз слышала, как леди Дибёнзель, готовясь к дебюту, упоминала платья мадам Добинье.

— О, леди Сисыэ из дома Вишвальц знакома с леди Дибёнзель?

— Разумеется. Несколько дней назад была у них в доме на ужине.

Мой ответ изменил выражение их глаз. Дамы явно удивились моему знакомству с леди Дибёнзель.

Я непринуждённо поминала имена девушек, встреченных на недавнем сборе, одновременно недвусмысленно давая понять, что я из круга леди Дибёнзель, и это не выдумка.

Хотя моя мать низкого происхождения, зато я близка с уважаемыми юными леди и вращаюсь в их обществе; стало быть, нет ничего предосудительного в том, что я прихожу в этот бутик.

То, что мадам де Лавальер занималась моим воспитанием, тоже было мне на руку. Здесь я была полноценной дворянской барышней: слабость у меня лишь врождённая, но манеры, внешний вид и достоинство — безупречны.

— Платья здесь дивной красоты. Любопытно, какое из них тронуло сердце юной леди?

Одна из дам пододвинула ко мне пластину с рисунками. Там было множество прекрасных моделей, способных будоражить воображение девушек моего возраста. Все последние новинки мадам Добинье.

К сожалению, большинство дизайнов мне не слишком шли. Мне подходили не рюши и ленты, а линии, сильнее подчёркивающие грудь и ниспадающие от неё, — такие платья любила мадам де Шатору.

Было бы ещё лучше, кабы уступ передней части юбки расходился горой, и ряды воланов колыхались каскадами, а на выглядывающей нижней юбке россыпью сияли камни. Для меня, с развитой по сравнению с ровесницами грудью, это было одним из выигрышных акцентов.

— Все они великолепны. Но случай столь обязателен, что мне следует подумать тщательнее.

— О, милочка, на чайных встречах с ровесницами не нужно столь рьяно держаться этикета. Это же дети, ещё не вышедшие в свет.

Одна из женщин, прикрыв веером губы, тихо усмехнулась. Она, видимо, решила, будто я пришла сюда из простого тщеславия, чтобы не уступать другим юным леди. Неудивительно: платья мадам Добинье — предмет всеобщей зависти.

— О, как бы мне хотелось, чтобы было так! Но мне надлежит туда, где формы и церемонии соблюдаются строго.

— Ах, и куда же, позвольте узнать?

Я лишь безмолвно улыбнулась, словно говоря, что отвечать затруднительно. Дамы обменялись загадочными взглядами и не стали настаивать.

Однако в их молчаливых переглядываниях, должно быть, роились бесчисленные догадки. Прекрасная пища для сплетен; когда я появлюсь при дворе, они расправят крылья и закрепятся в памяти всех.

Всеобщее внимание, и всё это к юной леди, не дебютировавшей в свете. Разве не лакомая добыча?

Большинство дам, заехавших в бутик за платьем, уходили лишь после долгой беседы за чаем в глубине магазина. Ибо где, как не здесь, обсуждать модные фасоны и, разумеется, щекотливые слухи?

Особенно часто в бутик мадам Добинье приходили теми небольшими группами, кому время от времени требовались тайные разговоры.

Она охотно отдавала им свой уголок: расставила там диванчики и столик и завесила толстыми портьерами, устроив нечто вроде дамской комнаты.

Это место было доступно лишь тем, кто выдержал экзамен мадам Добинье, приглашённых туда было немного.

Потому некоторые и называли её лавку ещё одним салоном.

Главное отличие от прочих магазинов состояло в том, что сопровождавшие горничные и рыцари ожидали в небольшой зоне по ту сторону двери, так что опасность утечки сведений от прислуги была мала.

Я уже немалое время выбирала платье по пластинам, когда вдруг послышался приглушённый смех и капризный голосок.

Для голоса знатной дамы он был слишком легкомысленным, и я невольно задумалась, кому он принадлежит.

Кто-то прошептал: это горничная одной из здесь присутствующих. Лицо у неё пылало, а веер в руке дрожал, по всему видно, что речь шла именно о ней.

Удивительно было уже то, что можно в подобном месте различить голос горничной; и ещё чудилось странным, что должно было случиться, чтоб у неё не хватило сил скрыть выражение лица. Но вот она вскочила и в спешке покинула залу.

Короткое прощание никак не соответствовало приличиям, но никто из присутствующих этим не возмутился. Они лишь привычно зашептались.

— Натерпелась бедняжка.

— Ещё бы. Я бы на её месте отправила эту девчушку в кафсу и хорошенько проучила. У неё слишком мягкое сердце.

— Возить с собой такую грубую служанку, какое унижение!

О чём именно речь, понять было невозможно, и я делала вид, что ничего не знаю, только глаза переводила.

Тут они скривили хитрые улыбки и обратились ко мне, явно желая одним мерзким приёмом разбить в душе девушки грядущие задорные мечты и светлое влечение к мужчинам.

— Мы как раз рассуждаем о том, что мужчину и молодую девушку нельзя оставлять наедине. Верность — лишь пепел перед лицом желания: где радость, даруемая женщиной, там рассудок, благоразумие и высокая сдержанность оказываются пустым звуком.

— Для истинного рыцаря это тем более так. Особое почтение женщины к мужчине по сути означает одно: она желает исключительной милости. О, и кстати, вы пришли с весьма блистательным господином.

Одна из дам со странной улыбкой кончиком веера чуть отвела портьеру. Щель была столь мала, что в неё можно было разве что глазом заглянуть, но, как ни странно, её увидели все.

К нашему удивлению, оттуда прямо угадывался угол с прислугой.

Я моргнула, молча переводя взгляд с горничных, что бросали искоса взгляды на сэра Халберда и краснели, на него самого, смотревшего прямо перед собой с непроницаемым выражением.

Дамы хихикали, будто смотрели комедию, и потешались над влюбленной служанкой.

Всякий раз, как горничная, желая подобраться к сэру Халберду ближе, делала маленький шажок в сторону, они сдерживали смех. Сцена была достойна сатирической картинки. Назвать её можно было бы разве что «Дурачки».

Они были образованны в этикете настолько, чтобы пройти испытание мадам Добинье, но в душе эти дам пряталась грубая злоба, заставлявшая их гоготать над нелепыми сценами с участием служанок.

Почти наверняка они каждый раз пользовались этой щёлочкой, чтобы оценивать входящих в лавку дам и бахвалиться перед другими, щедро раздавая жалость тем, кого не впустили.

Бьюсь об заклад, в прошлом они наблюдали через эту щель и за мной, как я кричала и бросалась, как сварливая баба. И сколько же их тогда надо мной посмеялось?