Глава 29

Когда двое из трёх сыновей нашего рода, унаследовавших кровь семьи, выбыли из претендентов на рыцарское достоинство, достойное носить имя дома Халберд, отец возложил на меня ожидания, граничащие с одержимостью.

К счастью, я превосходил братьев телосложением и силой и обладал совершенным даром в обращении с мечом; более того, в отличие от них, я меч любил.

До сих пор помню, как впервые узрел арминг сворд (Arming sword).

Незадолго до моего седьмого дня рождения отец, внезапно войдя в мою комнату, серьёзным голосом спросил: «Любишь ли ты меч?»

В те дни я ежедневно упрашивал няню вывести меня на плац и почти всё время проводил, наблюдая, как старшие братья изучают фехтование.

Плац был для такого ребёнка, как я, крайне опасным местом, но меня совершенно пленяли рыцари и искусство меча, а больше всего — настоящий клинок «арминг сворд», которым они разили.

Стройное лезвие с миндалевидным сечением, сужавшееся к острию, совершенно покорило мое детское сердце.

И блики, рассыпающиеся в отраженном солнечном свете, тоже заставляли его учащённо биться.

— Хочешь учиться владеть мечом? Если желаешь, дам тебе его в руки хоть сейчас.

Оглядываясь назад, думаю, в то время отец уже отказался от надежд на моих братьев.

Вместо того чтобы цепляться за безнадёжных, он сосредоточился на последнем средстве — на Рюстэвине Халберде — и искал в нём путь к успеху.

И, в конечном счёте, его выбор оказался верным: я оказался более чем способным удовлетворить его честолюбие и в чём-то даже превзошёл его самого.

Мой дар к мечу был столь велик, что без особого труда я легко разгадывал и ломал чужие приёмы и необычайно быстро достигал тех высот, к которым прочие лишь стремились.

Не потому ли уже меньше чем через год занятий меня прозвали «гением». Отец был безмерно доволен: «Ты и есть подлинный Халберд».

Вообще-то юноши из дворянских домов тратят семь–восемь лет на обучение владению мечом.

Они поступают в дом рыцаря-наставника или к будущему сюзерену как пажи (Page) и исполняют всякую мелкую, чёрную работу.

Я же, пользуясь поистине исключительными привилегиями, сразу взял в руки меч и менее чем через четыре–пять лет вошёл в дом Вишвальца уже в звании рыцаря.

Это было почти скандально: какое-то время светская среда гудела от новостей о моём посвящении.

Однако моим рыцарем-наставником был отец, Фердиан Халберд, один из самых известных мастеров клинка среди рыцарей многих домов.

А обо мне говорили, что я одарён настолько, что способен превзойти и его. Потому граф Вишвальц не колеблясь назначил меня рыцарем-учеником и считал это само собой разумеющимся.

Не было преувеличением и то, что люди поговаривали: быть может, я стану самым юным в истории империи рыцарем-баннеретом (Knight banneret: старший рыцарь).

Однако все ошибались в одном: рыцарский титул я получил не только потому, что был гением фехтования, — а из-за рук, омытых кровью.

Когда я впервые переступил порог дома Вишвальца, мой меч уже был до отказа пропитан кровью врагов, а ноги вязли в чужих кровавых лохмотьях.

Помню свой первый человекоубийственный удар. Это было через каких-то полтора года после начала обучения: я опьянел от похвал и переполнялся самоуверенностью.

Дом графа Вишвальца, которому служил дом Халберд, хотя и владел землями, держался главным образом на торговле.

Сам граф обладал врождённым талантом в купеческих делах, и при нём род процветал ещё сильнее.

Он торговал преимущественно редкими вещами для знати; не будет преувеличением сказать, что все роскоши, идущие в высший свет, перевозились на купеческих судах Вишвальца. Потому дом Вишвальца часто становился мишенью разбойников.

Отец, рыцарь дома Вишвальца, проводил немало времени в зачистках разбойничьих шаек.

Он знал: чем больше разбойников истребит, тем выше его рыцарские заслуги и тем прочнее доверие графа.

Поэтому Фердиан Халберд, мой отец, потребовал, чтобы я, выдав себя за сквайра (Squire: ученик-оруженосец), участвовал в стычках рядом с ним.

Стоит закрыть глаза — и всё вновь передо мной: презрительные, насмешливые взгляды тех, кто глумился над мальчишкой с ещё алыми щеками.

«Сквайр? Нелепость. О чём думает лорд Халберд? Это не учебный плац. Здесь поле боя, где идёт настоящая битва».

Языки людские жестоки. Они судили обо мне лишь по видимому и даже позволяли себе недоверие к отцу.

Для них я был пустышкой, тщетно пытавшейся добиться титула, уповая только на сияние имени Халберд.

Потому не только многие рыцари, но и прочие сквайры сомневались, способен ли я вообще держать меч. Так было до моего первого убийства.

К несчастью, отец хотел, чтобы я в этой схватке проявил себя лучше всех.

Он словно горел желанием всем доказать, что в доме Халберд есть такой гений, как я; всю битву он обращался со мной не как отец, а как лорд Фердиан Халберд.

Увы, моего отца не занимало, что я чувствую и что думаю, впервые оказавшись в бою не на жизнь, а на смерть. Это стало для меня тяжким бременем.

Тело помнит. Глаза воссоздают. Голова хранит. Руки и поныне помнят то ощущение — разбойника, который с криком бросился на меня.

Это был суровый человек, изуродованный шрамами на лице, весь дышащий злобой.

Он взвыл и кинулся на меня, и его меч был поднят с единственной целью — убить.

Алые от предвкушения убийства глаза и губы, перекошенные жестокой усмешкой, будто уже уверились в моей смерти.

И в самом деле, я остолбенел, впервые столкнувшись с чужой жаждой крови, и ощутил перед ним страх.

Выжил я лишь потому, что тренировки вошли в плоть и кровь.

Инстинкт самосохранения и врождённое чувство боя, словно взорвавшись, пробудились — и я ударил противника в горло.

Звук, с каким клинок вошел в плоть, разодрал уши. Странное ощущение в ладони было до дрожи ужасным. Это было совсем не похоже на обычную тренировку.

Кровь, стекавшая по клинку, запах железа, щекочущий ноздри, и дёргающееся на стали тело — всё это было словно кошмар.

Тело разбойника, бьющееся в судорогах, с пеной у рта и вывернувшимися белками, было само по себе ужасом и обрушилось на меня как мироразрушительный удар.

Всё вокруг словно остановилось, погрузившись в тишину.

Разбойник пошатнулся и издал хрип, будто в горле клокотала мокрота. Его руки, шаря в пустоте, метались, стараясь ухватить невидимую тень.

Помучившись ещё немного, он схватился за лезвие моего меча. Кровь текла меж суставов пальцев, но, кажется, боли он не чувствовал: тяжело дыша, уставился на меня — у меня по коже поползли мурашки. Искажённые упрёком глаза будто говорили: «Убийца».

Мне было страшно, ужасно. Казалось, ещё миг — и я рухну вместе с ним в пропасть; содрогаясь, я попытался выдернуть клинок из его горла.

Но лезвие, зажатое рукой, не поддавалось. Измученный страхом утонуть вместе с ним в этой трясине, я вскинул ногу и пинком оттолкнул его тело.

Кругом раздавались отчаянные вопли.

«Пощадите, пощадите! Прошу, хватит!»

Я зажал уши и согнулся пополам. И, дрожа всем телом, блевал и блевал. Ощущение клинка, выходящего из чужой плоти и крови, было до тошноты мерзким.

Я не сдержал рвоты и испачкал всё вокруг.

Но вокруг меня не оставили в покое: половина бросилась мстить за товарища. Поэтому времени обмякнуть у меня не было.

И главное — во мне оказалось сильнее не ужас перед совершённым убийством, а желание во что бы то ни стало не погибнуть самому.

Я метался как безумный, разя мечом, коля и рубя всех, кто прорывался ко мне. Когда очнулся, вокруг меня громоздились груды тел.

Бой завершился победой рыцарей дома Вишвальца. Лишь немногие получили лгкие раны от случайных ударов — это была почти разгромная победа.

Иного и ожидать нельзя: рыцари — не те, кто проигрывает простой банде разбойников.

«Я горжусь тобой».

Отец, ладонью, густо залитой кровью, провёл по моей щеке и искренне обрадовался.

Люди говорили, что смотрят на меня по-новому, и бросали взгляды, близкие к восхищённым; кто-то дружески хлопал по плечу и улыбался.

«Отец, я…»

«Теперь никто не посмеет тебя унижать. Да, отныне все узнают: есть Рюстэвин Халберд — гений клинка».

Мне хотелось сказать, что мне было страшно. Что убивать людей — страшно.

Но, видя гордость отца, я не мог позволить себе слабость; я задавил подступившие чувства и насильно проглотил их.

Желудок свело жгучей болью, разболелась голова, но я должен был держаться стойче всех.

Я знал, как велики отцовские ожидания, и не хотел его разочаровать. Прежде всего как Рюстэвин Халберд я был обязан приносить ему радость.

Граф Вишвальц охотно и щедро принял мои заслуги: сперва рассыпался в похвалах отцу, внушив тому законную гордость, а затем поразил всех, назначив меня самым юным рыцарем дома Вишвальца.

С учётом того, что мальчики моего возраста только-только выходили из пажества и становились сквайрами, это назначение было невероятным.

Те, кто сражался рядом со мной, радовались и в один голос говорили, что господин принял мудрое решение.

Но большинство рыцарей, особенно те, кто лишь что стал рыцарями-бакалаврами (knight bachelor), выказывали недовольство и раздражение; под предлогом поединков они часто задирали меня.

Правда, в то время я почти не спал — меня терзали кошмары об убийствах.

Снаружи я держался молодцом, но ото дня ко дню становилось всё хуже: я боялся закрывать глаза, до того, что закат внушал страх.

Те, кого я убил, являлись ночами злым бесовьем. Я кричал им, метался, читал молитвы, каясь, — и всё было напрасно.

Положение становилось всё хуже: недосып истощал силы, рука не держала меч — и я часто проигрывал в спаррингах другим рыцарям.

Я выглядел столь жалко, что звание самого юного рыцаря казалось насмешкой, и навлекал на себя общий смех. Вероятно, если бы ко мне тогда не приехал второй брат, я бы пал и больше не поднялся.