Около полугода назад.

Во время подготовки к культурному фестивалю.

— ... У меня нет мамы.

В кабинете после занятий.

Так сказала Сирамори-семпай, пока мы составляли клубную книгу для фестиваля.

Сказала довольно безразлично.

— Нет...

— А, это не какая-то мрачная история. Она жива, мы регулярно видимся. Просто вместе не живём.

Жизнерадостно, неестественно жизнерадостно ответила она.

Разговор вроде начался с вопроса: «Как давно ты читаешь книги?»

Я рассказал свою не особо интересную историю, настала очередь Сирамори-семпай, и она стала рассказывать про своё прошлое.

— Когда я была маленькой... Мне было четыре, когда мои родители развелись, я осталась с отцом. Не знаю, что случилось... Ну, много всего. Это только им известно, — спокойно рассказывала она.

Будто её это не касалось.

Будто зачитывает какую-то историю.

Вспоминаю сейчас... И мне кажется, Сирамори-семпай выглядела тогда слегка уставшей.

Уставшей и мрачной.

В том году на культурном фестивале... Она была совершенно загнанной.

Из-за окружающих, и из-за собственных проблем.

Возможно из-за этого.

Она начала рассказывать обо всём.

Говорила слабо, точно жалуясь, она оправдывала себя, мол поэтому и поэтому я стала такой...

— Сейчас уже у меня получается неплохо держать дистанцию... Но раньше было куда тяжелее. Я очень любила маму. И каждую ночь плакала: «Хочу увидеться с мамой, хочу увидеться с самой»... Очень тревожила этим папу, — виновато говорила она... Хотя мне казалось, что винить ей себя не в чем.

Конечно четырёхлетнему ребёнку нужна мать.

И обстоятельства родителей его не волнуют.

— Тогда отец был таким усталым, что это было понятно даже ребёнку. Оно и понятно... Развод и опека отняли много сил, а ему ещё надо было работать и присматривать за мной.

Это было очевидно.

Тяжело пришлось не только семпаю.

Её отцу пришлось справляться с работой и домашними делами, а такие перемены истощали.

Такое понятно даже маленькому ребёнку.

— Я... Постепенно перестала плакать. Даже когда я плакала, папа не злился... Он выглядел печальным и всё время извинялся. Потому и я чувствовала себя виноватой... Будто я сделала что-то не так.

Будучи ещё маленькой, она стала беспокоиться за вечно уставшего отца.

Это было добротой и чувством вины одновременно.

— Чтобы не доставлять ему хлопот, я старалась вести себя как можно спокойнее... И тогда начала читать книги, — сказала семпай.

Она продолжала работать и погладила книгу, которую держала в руках.

— Вначале были книжки с картинками, но их я быстро заканчивала, мне стали покупать книги толще и сложнее, и я стала читать их... И так я каждый день проводила за чтениями, а отец меня хватил.

«Касуми такая спокойная девочка».

«Касуми взрослее других детей».

Так её отец и хватил Сирамори-семпай.

Я могу... Представить, о чём он думал.

Её отец был постоянно занят на работе, а потом занимался делами по дому, а раз ребёнок тихо читал книги... Не кричал «хочу играть» или «давай куда-нибудь сходим», а тихо читал книги у себя.

Он был точно благодарен за это.

Она была ребёнком мечты.

— Я была рада, когда он меня хвалил, и что важнее, на его лице было облегчение. Я думала: «Ах, папа радуется, когда я читаю книги»... И ещё сильнее увлеклась ими. Так и сидела всё время одна к комнате, — семпай улыбнулась, но выглядела одинокой.

Не скажу, что история плохая или печальная.

Дочь заботилась об отце и читала книги.

Отец называл её «хорошей», а она хотела ответить на его чувства и погрузилась в мир книг.

Здесь ничего неправильного.

Таких семей много.

Но... Почему-то мне кажется, будто тут что-то искажено.

— ... А. И я не заставляла себя читать книги, — точно вспомнив, добавила Сирамори-семпай. — Я просто начала читать. И когда начала, увлеклась этим, стала читать всё больше. А папа мне покупал столько книг, сколько я хотела, — она продолжала. — И ещё... Я ждала. Надеялась. Если буду слушаться, буду «хорошей»... Мама вернётся. И мы снова будем жить все втроём... Вот о чём я мечтала.

Ну не дура ли я?

Так с улыбкой спросила семпай.

Она точно усмехнулась над собой, и у меня в груди всё сжалось от боли.