Сад счастья

Часть 1

БАМ… БАМ…

Я услышал звук.

Я не сразу понял, что это мяч ударяется о землю, пока девочка не начала петь считалочку, как в детской игре.

Вокруг сгущались сумерки. Я пошел на далекий звук и оказался у заброшенного поместья.

Бам… бам…

Звук становился громче. Должно быть, я приближался.

Голос девочки дразнил слух. Он был успокаивающим и в то же время слегка тревожным.

…Раз – и мы на берегу Хигана,

…Два – и дома нет, ушел в туманы.

Увлеченный песней, я прошел в ворота и поспешил прямо в сад.

Я добрался до места.

Оглядевшись, я увидел небольшой пруд и чарующие цветущие нарциссы.

В воздухе стоял изысканный, сладкий аромат. От густого запаха цветов голова шла кругом.

Я услышал всплеск. Наверное, в пруду были кои.

…Три – ни мамы, ни отца не видно,

…Четыре – к призракам брести в могилы.

В воздухе сада плясал маленький белый огонек. Светлячок? Или, быть может, душа?

Все казалось нереальным, словно я смотрел на берега Хигана в загробном мире.

Может быть, это уже не тот мир людей, который я знал?

…Пять – все дни былого стали сказкой,

…Шесть – тоска о том, что было лаской.

Это место, традиционная резиденция самурая, лежало в руинах, но цветы в ней цвели гордо. Сад был ярким, но серым. В его центре девочка играла с мячом.

Это была красивая девочка с короткими черными волосами. Она походила на куклу, возможно, из-за застывшего выражения лица. Она была одна в саду, стучала мячом и пела свою считалочку. Совершенно обычная игра для маленькой девочки, и все же что-то в ней было не так – быть может, тень скорби, окружавшая ее. Она не улыбалась, ее взгляд был устремлен вдаль, пока она пела.

Бам… бам… Гулкие удары мяча звучали в такт с моим собственным сердцем.

Заброшенный сад таил в себе всю красоту мира духов. Эмоции, затаившиеся в моем сердце, не могли обрести форму.

Я не мог пошевелиться. Мой взгляд был прикован к этой девочке.

Место было странным – нет, жутковатым. И все же желания бежать не возникало. Или, может быть, моя душа просто попалась в тот момент, когда я увидел ее?

…Семь – наступит день, все слезы высохнут,

…Восемь – вот, наконец…

Песня внезапно оборвалась, но звук ударов мяча продолжался без умолку.

Интересно, почему она не продолжила песню? Я стоял там какое-то мгновение в замешательстве, когда услышал шепелявый детский голосок:

— Вот так все и заканчивается.

Потому что пути назад больше нет.

***

Шел шестой год Эры Каэй (1853 г. н. э.), осень.

Сезоны чарующих полевых цветов и палящего зноя миновали, и мир окрасился в теплые осенние тона. Время от времени налетал ветер, унося опавший лист в неизвестном направлении. Изящество этого времени года было глубоким, как хайку, но у вечно занятых жителей Эдо не было времени остановиться и поразмыслить над красотой осени. Город, как всегда, был беспокоен, люди сновали туда-сюда.

Среди этих людей шел одинокий мужчина с угрюмым выражением лица. Это был Миура Наоцугу Аримори, и его преследовала одна проблема.

В этом году Наоцугу исполнялось восемнадцать. Он был единственным сыном семьи Миура, вассала сёгуната Токугава, хотя и не из богатых. Он работал секретарем в замке Эдо, что было редкостью для его юного возраста. В правительстве было два типа секретарей: одни занимались публичными документами, другие – секретными. Он был из первых и в основном составлял лицензии и аналогичные документы, а также упорядочивал бумаги низкой важности. Он носил свежее и накрахмаленное кимоно, его голова от лба до макушки была чисто выбрита, а волосы собраны в пучок – вылитый строгий и серьезный самурай.

Его жизнь текла довольно гладко, единственным мелким огорчением было то, что работа мешала ему общаться с женщинами. Родители были здоровы, братьев и сестер у него не было, так что он был уверен, что со временем станет главой семьи.

Семья Миура была вассалом сёгуната Токугава, но находилась на нижней ступени иерархии и, следовательно, была далека от достатка. Тем не менее, жалования хватало на жизнь, так что можно было сказать, что Наоцугу наслаждался относительной финансовой безопасностью.

И все же что-то его беспокоило – даже ставило в тупик. Хотя большинство сказало бы, что он живет благословенной жизнью, он не мог отделаться от чувства, что во всем этом что-то не так.

Он не мог быть наследником семьи Миура.

Нацу доела свою собу на обед, ничего не оставив, и вздохнула.

Со стуком на стол поставили новую чашку чая.

— Вот, выпей еще.

— Спасибо, хозяин, — поблагодарила она мужчину, который специально принес чай из кухни, и оглядела лавку. Соба была не так уж плоха, но заведение пустовало, хотя был полдень. Удивительно, как ресторан может быть настолько непопулярным. — У вас совсем нет посетителей, да?

— Ха-ха! Ты права, но не обязательно сыпать соль на рану! — Дела в «Кихээ» шли как всегда плохо. В последнее время клиентов стало немного больше, чем раньше, но до хороших показателей было еще далеко. Владелец ресторана, казалось, ничуть не переживал по этому поводу и громко рассмеялся, когда ему указали на очевидное. Он ухмыльнулся, как нашкодивший ребенок, и сказал:

— Жаль, того парня нет, а?

— О чем ты? Я не приходила сюда в надежде встретить его или что-то в этом роде.

— Да неужели? Тогда почему ты, войдя, спросила, заходил ли он сегодня?

— Ну, он всегда здесь, так что я просто подумала, что странно его не видеть.

— М-м-м. Как скажешь. Только не строй никаких планов – Дзинъя должен жениться на моей дочке. Я бы его даже тебе не уступил.

У Нацу дернулся глаз.

— О, так у них с Офуу-сан все серьезно?

— Я бы сказал. У них есть чувства друг к другу, наверное.

— Ясно… — вздохнула она, зная, что на самом деле не о чем беспокоиться. Мужчина выжидающе посмотрел на нее, готовый поддразнивать дальше, поэтому она, избегая ответа, сделала глоток чая.

Чтобы сменить тему, она спросила:

— А где твоя дочь?

— Ушла с доставкой еды. У нас тут остановился гость из Киото, который время от времени у нас заказывает.

— Вот как? Значит, у вас появляются постоянные клиенты.

— Ну, этот клиент в конце концов уедет из Эдо, так что трудно сказать, что у нас есть постоянный.

— Понятно. В бизнесе одни взлеты и падения, да?

— Это точно.

Нацу выросла, наблюдая за работой своего отца и Дзэндзи, поэтому понимала, что ведение дел порой бывает нестабильным.

Занавески у входа раздвинулись, и вошла невысокая девушка в светло-розовом кимоно. Ее волосы были закреплены шпилькой в виде камелии.

— Я вернулась. О, Нацу-сан. Здравствуйте.

— Здравствуйте, Офуу-сан, — Нацу слегка склонила голову.

Офуу, единственная дочь владельца ресторана собы, тепло улыбнулась.

— Вы в последнее время довольно часто к нам заходите, не так ли? — Она была ниже ростом и выглядела моложе Нацу, но ее улыбка казалась какой-то взрослой. Посмотрев на нее, нельзя было и подумать, насколько она на самом деле неуклюжа.

— С возвращением, Офуу. Все прошло хорошо? — спросил ее отец.

— Все в порядке. Перестань так обо мне беспокоиться, я не ребенок.

— Не говори глупостей, я буду беспокоиться о тебе в любом возрасте, — сказал он несколько угрюмо.

Немного смутившись, она хихикнула, слегка покраснев. Она убрала деревянный ящик для доставки в заднюю комнату и надела фартук. Возвращаясь к работе, она случайно встретилась взглядом с Нацу.

— Отцы иногда бывают такими гиперопекающими, правда?

— И не говорите.

Они обменялись улыбками. Хотя характеры их отцов различались, в этом одном они были поразительно похожи.

— Почему мне кажется, что здесь обо мне говорят нехорошее… — сказал владелец ресторана.

— Вовсе нет, — сказала Офуу. — Я очень горжусь, что вы мой отец.

— Хе-хе, правда?

Вид такой счастливой семьи поднял настроение и самой Нацу. Не желая мешать их моменту, она положила деньги на стол и встала.

— Я тогда пойду. Оставлю плату здесь.

— Вы уверены? — сказала Офуу. — Не хотите подождать Дзинъю-сан?

— И вы туда же… — простонала Нацу.

Отец и дочь, конечно, попали в точку. Нацу стала постоянной посетительницей этого места именно потому, что сюда приходил Дзинъя. Ее сегодняшний визит, как всегда, был в надежде снова его встретить. Теперь она могла нормально с ним разговаривать, так как выросла из той дерзкой девчонки, какой была когда-то.

— Я тогда пойду.

Оставаться здесь означало подвергнуться насмешкам, поэтому она быстро ушла, устремившись к выходу. И столкнулась с кем-то, кто как раз входил через занавески.

— О, изви… — она замерла на полуслове, увидев, с кем столкнулась. Это был юноша с мечом у бедра, пучком на голове и в свежем, накрахмаленном кимоно – самурай. Она тут же отступила на шаг и поклонилась, ее плечи дрожали. — Прошу простить мою дерзость, господин.

Разница в классе между самураем и горожанкой, даже дочерью богатого торговца, была огромна. Некоторые вспыльчивые самураи, как известно, даже убивали людей на месте за проступки, на что имели законное право.

— Вовсе нет. Скорее, это моя вина, что я не смотрел вперед. Простите меня.

Удивленная неожиданным ответом, Нацу подняла голову и увидела мужчину в легком поклоне. Это ее озадачило. Самурай из социального класса, намного выше ее собственного, извинялся перед ней за то, что явно было ее виной.

— Ха-ха, все в порядке, Нацу-тян. Это Миура Наоцугу-сама, самурай, известный своей мягкостью, — сказал владелец ресторана.

И действительно, самурай не сердился. На его лице даже была улыбка, хотя и странно усталая. Офуу объяснила, что Наоцугу нравилось дружелюбное обслуживание ее отца, и он время от времени приходил поесть в «Кихээ». Она и ее отец, казалось, совершенно не смущались присутствием самурая. Судя по его речи и манерам, Нацу заключила, что он, должно быть, тоже приличный человек.

— Ха-ха, называть меня мягким – это уже слишком, — сказал он. — В любом случае, не беспокойтесь об этом, юная леди.

— Х-хорошо, — сказала Нацу. — Но я все равно очень извиняюсь. — Она снова глубоко поклонилась и ушла.

***

Наоцугу вошел в ресторан и сел, невозмутимый после столкновения. Во-первых, он был не из тех, кто злится по таким пустякам, а сегодня тем более, так как его мысли были заняты другим.

— Одну какэ собу, пожалуйста, — сказал он.

— Сейчас будет. Одну какэ, папа!

— Понял!

Владелец ресторана, вернувшись на кухню, быстро принялся за заказ. Наоцугу же, напротив, сидел неподвижно на своем стуле, вздыхая с помрачневшим лицом.

— Что-то случилось? — с беспокойством спросила Офуу, принеся ему чашку чая.

— Ох, — он не заметил, что его подавленное настроение было так очевидно. — Ничего. Я просто немного волнуюсь кое о чем.

Наоцугу всегда вежливо разговаривал с другими, даже с простолюдинами. Система социальных классов начинала рушиться – в результате появились даже торговцы-простолюдины, которые были богаче некоторых самураев. Большинство самураев все еще считали себя выше простолюдинов и смотрели на них свысока, но Наоцугу не мог заставить себя принять такую позицию. Мать часто ругала его за отсутствие гордости, но его легкий характер на самом деле делал его более доступным, так что это было не так уж и плохо.

— Надеюсь, ничего серьезного, — сказала Офуу.

Он вежливо улыбнулся. Он был благодарен за ее беспокойство, но его проблемы были не из тех, которыми можно было открыто делиться. Офуу, поняв это, отступила, глядя

в пол с некоторой грустью.

— Офуу, заказ готов!

— Иду! — Она поставила собу на поднос и понесла. Ее движения были все еще немного неуклюжими, но она уже осваивалась – ей нужно было лишь несколько раз остановиться, чтобы восстановить равновесие, и она могла поставить миску на стол, не производя громкого стука. — Вот, пожалуйста, одна какэ соба.

— Большое спасибо, — сказал Наоцугу. Тем не менее, он не потянулся за палочками. Он просто отрешенно смотрел на пар, поднимающийся от миски, и снова вздохнул.

— В чем дело, Наоцугу-сама? Аппетита нет? — Убедившись, что других посетителей нет, владелец ресторана вышел из кухни и обратился к Наоцугу. Будучи добродушным человеком, он не мог видеть, как кто-то хандрит, и не спросить, в чем дело.

Наоцугу к этому моменту стал довольно постоянным клиентом «Кихээ», и именно его владелец был тому причиной. Соба не была чем-то выдающимся, но то, как хозяин болтал с клиентами, не обращая внимания на социальный статус, очень нравилось Наоцугу.

Наоцугу чувствовал, что может доверять этому человеку, поэтому решил ему открыться. Поразмыслив секунду, он сказал:

— На самом деле… меня кое-что беспокоит, и я хотел бы узнать ваше мнение, если можно.

Он не был уверен, передалась ли его серьезность, но владелец ресторана кивнул, не моргнув, и сказал:

— Не знаю, смогу ли я чем-то помочь, но конечно.

— Спасибо. Так вот, у меня на самом деле есть старший брат, но…

— Эй, эй, погоди, — почти сразу же прервал его владелец ресторана. — Ты меня разыгрываешь, да? Ты наследник семьи Миура, не может у тебя быть старшего брата.

Наоцугу не обиделся. Он понимал, насколько бессмысленно звучало то, что он сказал. Наследником мог быть только старший сын, так что, по логике, у наследника не могло быть старших братьев – но именно потому, что он понимал этот факт, он и был так обеспокоен.

— В том-то и дело, — сказал он. — Я уверен, что у меня есть старший брат.

Он помнил своего старшего брата: официальное публичное имя – Саданага, настоящее имя – Хёма. Он был на два года старше Наоцугу и веселого нрава. Это была не шутка и не бред. Его старший брат существовал, без сомнения… наверняка.

— Но отец и мать настаивают, что я неправ. Я что, схожу с ума? — продолжил он.

Его голос дрожал от горя, но что мог сделать скромный владелец ресторана, чтобы решить его проблемы? Мужчина не мог ни подтвердить, ни опровергнуть существование этого неизвестного старшего брата, что было видно по обеспокоенному выражению его лица. Все, что он смог сказать, это:

— Эх, не мучай себя так сильно. Смотри, твоя лапша размокает.

Наоцугу был разочарован, но отчасти ожидал этого. Он обращался к разным людям, и все реагировали одинаково. Расстроенный, он замолчал и стиснул зубы.

Его старший брат исчез в тот самый момент, когда зима закончилась и началась весна этого года. Весна и лето пронеслись, принеся с собой нынешнюю осеннюю меланхолию, но за все это время он не нашел ни единой зацепки, куда делся его старший брат – или существовал ли он вообще. Наоцугу спрашивал о своем старшем брате знакомых, знакомых брата и даже совершенно незнакомых людей, но все они, казалось, были сбиты с толку существованием такого человека… Даже их собственная мать настойчиво утверждала, что Наоцугу был и всегда был наследником. Почему никто не помнил его старшего брата?

— Офуу-сан… — сказал Наоцугу.

— Д-да?

— У меня есть старший брат. Его зовут Миура Саданага. Вы его знаете? — он ухватился за последний луч надежды.

Ее лицо помрачнело, и она грустно сказала:

— Простите.

Он ожидал этого ответа, но все равно был обеспокоен. Возможно, он действительно сходил с ума, и этот его старший брат был лишь плодом его воображения. Подавленный, он понурил плечи.

Сочувствуя ему, Офуу сказала:

— Эм, не хочу показаться слишком навязчивой, но я могу познакомить вас с одним человеком, который, возможно, сможет помочь.

— Правда? — он поднял голову, и в нем снова затеплилась жизнь.

— О, точно, точно, — вмешался владелец ресторана, кивая и ухмыляясь. — Вам повезло, у нас как раз есть клиент, который занимается такими вот странными делами.

Наоцугу легонько прикусил правый большой палец – его привычка, когда он думал. Тот, кто занимается такими странными делами, должен быть… кем-то, кто охотится на духов, да, вроде гадателя или экзорциста.

— Этот человек – гадатель? — спросил он. — Может быть, кто-то, кто зарабатывает на жизнь изгнанием…

Его вопрос потонул в громком смехе владельца ресторана. Даже Офуу прикрыла рот рукой и хихикнула. Видя замешательство Наоцугу, владелец ресторана сказал:

— Нет-нет, он просто ронин. О, но его называют хранителем-ясей или что-то в этом роде, как бы то ни было. Он прислушивается к слухам о демонах и других духах, разбирается с ними, а на следующий день приходит сюда есть собу, как ни в чем не бывало. Я слышал, он убивает демонов одним ударом… э-э, не то чтобы я лично видел, как он обнажает меч, но я уверен, что он хорош.

Глаза Наоцугу немного расширились от воспоминания. Он слышал об этом мечнике, который убивал демонов одним ударом. Возможно, из-за всех недавних волнений появилось много новых слухов о демонах, бродящих по ночным улицам Эдо. Но вместе с этими слухами появилась и другая история, о Ясе, который охотится на демонов Эдо – защитнике народа.

— В общем, этот человек решает проблемы с духами, — продолжил владелец ресторана. — Конечно, он не работает бесплатно, и я слышал о его работе только из вторых уст, но думаю, он может быть именно тем, кто вам нужен.

Возможно, слухи были не просто слухами. Тем не менее, Наоцугу все это казалось немного неправдоподобным.

Словно чтобы развеять его оставшиеся сомнения, Офуу мягко улыбнулась и сказала:

— На первый взгляд он кажется немного недружелюбным, но на самом деле он очень добрый человек и иногда может быть даже немного ребячливым. Думаю, стоит хотя бы с ним встретиться.

— Он должен сегодня появиться рано или поздно, — сказал владелец ресторана. — Он приходит каждый день, всегда берет какэ собу… А, легок на помине.

Наоцугу проследил за взглядом мужчины и увидел, как раздвигаются занавески у входа в ресторан. Вошел высокий мужчина, ростом в шесть сяку, с ужасно свирепыми глазами. На вид он был примерно того же возраста, что и Наоцугу, и одет в чистое кимоно. Вместо бритой головы и пучка у него были длинные до плеч волосы, небрежно завязанные сзади. У него было суровое выражение лица, но в целом он казался не столько грубым, сколько просто угрюмым. На поясе у него был меч тати в таких же простых, как и он сам, ножнах.

Он явно был ронином, но его походка привлекла внимание Наоцугу. Будучи самураем, Наоцугу был несколько обучен фехтованию, поэтому он сразу понял – то, как мужчина шел прямо, не перенося вес с боку на бок, напоминало ветеранов-мастеров меча, посвятивших своему искусству десятилетия. Искусство ходьбы было самым фундаментальным аспектом боевых искусств, но идеально применять его вне боя было подвигом. Этот человек был кем-то особенным.

Наоцугу прекрасно осознавал, насколько его подавляет мощное присутствие этого человека. Пытаясь скрыть это, он спросил:

— Эм, это…?

Офуу мило улыбнулась и сказала:

— Да. Это Дзинъя-кун… наш упомянутый Яся-сама.

***

Дзинъя, как обычно, зашел в «Кихээ» и на этот раз обнаружил там еще одного посетителя, кроме себя. Всего одного, правда. Дела у ресторана по-прежнему шли плохо, а это означало, что пока он еще мог здесь поесть.

— Одну какэ собу, — сказал он.

— Сейчас будет. Хех, всегда одно и то же, а? — Владелец ресторана ухмыльнулся. Дзинъя заходил почти каждый день и всегда заказывал какэ собу. — Неужели моя какэ соба так хороша?

— Нет, не особенно.

— Ой. Ты все так же режешь без ножа. Мог бы быть и подобрее, знаешь ли.

— …Верно. Ваша соба средняя, но в ней есть свой шарм.

— Ха! И на том спасибо.

Владелец ресторана, который лишь притворился обиженным, криво усмехнулся на жалкую попытку Дзинъи польстить. Даже сам Дзинъя чувствовал, что его попытка была жалкой. Лесть не была его сильной стороной.

— Одна какэ готова, — соба была готова быстро, так как хозяин начал ее готовить, как только Дзинъя вошел.

— Вот, пожалуйста, — сказала Офуу, поднося лапшу.

— Ты стала лучше справляться, — сказал Дзинъя.

— Ну, конечно! Я стараюсь совершенствоваться каждый день.

Не так давно – примерно в середине весны – Офуу едва могла донести одну миску собы. Теперь же она могла накрыть на стол, не останавливаясь и не раздумывая. Гордая, она кивнула сама себе. Собственная неуклюжесть, должно быть, тяготила ее больше, чем она показывала.

— Кстати о совершенствовании, — сказала она. — Ты помнишь, чему я тебя учила?

— Помню. Осень – сезон чайного османтуса. Чайный османтус издает ароматный, сладкий запах и скоро зацветет.

— Молодец, — сказала она, как учитель, хвалящий своего ученика, что было не так уж далеко от истины. Офуу давала Дзинъе уроки о цветах с той весенней ночи, когда сказала ему, что ему нужно научиться расслабляться.

Он сознательно старался расширять свой кругозор, и не только потому, что она этого хотела.

— Это на удивление интересно, — сказал он. — Я даже стал чаще замечать цветы у дороги.

— Правда? — она мягко улыбнулась. Это была та же слабая, мимолетная улыбка, которую он видел, когда она восхищалась снежными ивами много ночей назад. В последнее время он все чаще видел эту ее подлинную сторону, в отличие от ее рабочей маски. Они знали друг друга уже довольно давно и стали менее сдержанными друг с другом.

— Ты в последнее время стал больше улыбаться, — сказала она.

— Неужели? — он этого, конечно, не замечал, но раз она так говорит, значит, это правда. Но это не меняло того факта, что ненависть в его сердце все еще присутствовала, тлея глубоко внутри. Он все еще не знал, почему он владеет своим клинком, и все еще искал силу без истинной цели. Прошло столько лет, но он все еще не знал, что выберет в самом конце. Он был тем же человеком, что и много лет назад: застрявшим, неспособным изменить тот образ жизни, которого он придерживался.

— В общем, мы закончили изучать цветы всех четырех сезонов, так что я подумала, что мы могли бы перейти к историям о цветах. — Так же, как и в ту далекую ночь, Офуу утешала его под предлогом обмена знаниями о цветах. Однако, в отличие от прошлого, Дзинъя теперь мог позволить себе насладиться ее добротой.

— Я постараюсь хорошо учиться, — сказал он.

Хотя он этого не показывал, он чувствовал умиротворение. Он все еще не мог отклониться от известного ему образа жизни, но его сердце не очерствело полностью. Возможно, однажды он найдет в себе силы простить Сузуне. Ненависть, дремлющая в нем, теперь несла с собой маленькую толику надежды.

— О, точно, — начала она. — Есть кое-что, что я хотела с тобой обсудить, или, скорее, попросить тебя, Дзинъя-кун.

— Не хочу прерывать… — Другой посетитель шагнул вперед и прервал Офуу. Дзинъя видел его в ресторане несколько раз и помнил, что его звали Миура как-то там. Раньше они никогда не разговаривали. Дзинъя бросил на него недоверчивый взгляд, и мужчина глубоко поклонился в извинении. — О, простите, где мои манеры? Я Миура Наоцугу, и, в общем… я слышал, вы занимаетесь слухами о демонах и другими подобными странностями…

Дзинъя знал, что слухи о его занятиях распространяются, и у него было на удивление много клиентов из-за этого. Решив, что это еще один, кто услышал о нем и ищет его помощи, он ответил без обиняков:

— Занимаюсь. Я зарабатываю на жизнь, убивая демонов.

— Значит, я могу нанять вас, чтобы вы помогли мне с этим сверхъестественным происшествием? — Юный самурай просиял от волнения, повысив голос.

Дзинъя слегка нахмурился, не из-за настойчивости мужчины, а потому, что тот немного неправильно понимал его работу.

— Не совсем, — сказал он.

Выражение лица Наоцугу застыло. Хотя ему было жаль, Дзинъя был обязан исправить недоразумение.

— Простите, если я вас обнадежил, но я охочусь только на демонов. Я не занимаюсь разрешением сверхъестественных происшествий, за исключением, конечно, случаев, когда это связано с охотой на демонов. То, о чем вы просите, выходит за рамки моей компетенции.

Сверхъестественные происшествия могли быть вызваны многими разными духами, не только демонами. Но даже если бы причиной был демон, Дзинъя, скорее всего, не смог бы исправить то, что тот натворил, постфактум. С презрением он подумал, что все, на что он годится, даже после всего этого времени, – это махать мечом.

— Я…сно… — плечи Наоцугу опустились в явном разочаровании. Он положил несколько монет на свой стол и нетвердой походкой покинул ресторан. Его соба осталась нетронутой.

В ресторане на несколько мгновений воцарилась неловкая тишина, все взгляды были устремлены на Наоцугу, когда он проходил под занавеской у входа.

Немного робко владелец ресторана нарушил молчание:

— Эй, Дзинъя-кун… Может, ты все-таки поможешь Наоцугу-сама? — Он был довольно дружен с Наоцугу, одним из своих немногих постоянных клиентов, и не мог видеть юного самурая таким расстроенным. — У него пропал его брат-дурень, понимаешь, и это доставляет ему много беспокойства. Я и сам за Наоцугу-сама волнуюсь.

— Я бы тоже хотела, чтобы ты ему помог, — сказала Офуу. — Миура-сама потерял кого-то важного для него… Так что, пожалуйста… — она не смогла закончить фразу.

Дзинъя мог только догадываться, что творилось у нее в голове, когда ее цветущая улыбка угасла, а глаза наполнились скорбью. Казалось, здесь было что-то большее, чем просто сочувствие. Может быть, он был неправ, отказав Наоцугу. Эти двое много сделали для Дзинъи, так что было бы правильно отплатить им тем же.

— Хорошо, — сказал он, опустив взгляд.

Оба обрадовались.

— Спасибо, правда, — сказал владелец ресторана. — О, ты можешь найти семью Миура в южной части самурайских резиденций. Их поместье довольно старое, даже для этого района, так что ты без труда их отыщешь.

— Дзинъя-кун… Спасибо тебе огромное, — сказала Офуу.

Их чрезмерная благодарность заставила Дзинъю почувствовать себя немного неловко. На его плечи возлагались все эти ожидания, но он не знал, сможет ли вообще помочь.

— Это не такое уж большое дело, — сказал он. — Я просто решил воспользоваться случаем, чтобы отплатить вам обоим за все, что вы для меня сделали за последний год.

Почему вы так беспокоитесь об этом Миуре-доно?

— Он наш постоянный клиент, а ты знаешь, как мало у нас таких, — пошутил владелец ресторана, возможно, чтобы что-то скрыть. — Я бы предпочел видеть его веселым, если это вообще возможно. — Он пожал плечами и немного застенчиво улыбнулся.

2

ДАЖЕ СЕЙЧАС я все еще помню. У меня был добрый отец и мать, которая всегда улыбалась.

В тот день я играла с мячом в саду.

— Тебе и правда нравится стучать этой штукой, да?

Мяч мне купил отец. Он был строгим человеком, образцовым самураем, так что я не помню, чтобы когда-либо видела его улыбку. Но я помню, как нежно он подарил мне этот мяч. Он был немногословен, но я знала, что его любовь была настоящей.

Подул ветер.

Был еще январь. Воздух был холодным, но небо – освежающе ясным. Нарциссы в саду качались на ветру, словно играя.

Садом занималась моя мать. Она так настаивала на посадке цветов, которые ей нравились, что отослала нашего садовника. Ее упрямство иногда выводило из себя даже моего отца. Моя мать любила цветы и многому меня о них учила. Этот сад, ее сад, был мне дорог.

Мяч отца и цветы матери. Все было связано с этим местом. Даже холодный ветер казался теплым на моих щеках здесь. Это был мой сад счастья, рай моего юного «я» на земле.

Но нельзя забывать – время не идет с одной и той же постоянной скоростью. Дни страданий кажутся вечностью, а счастливые времена покидают нас слишком быстро. Всегда.

Чем дороже что-то, тем легче это потерять.

…Раз – и мы на берегу Хигана; два – и дома нет, ушел в туманы.

***

— Что ты здесь делаешь? Понимаешь, что сейчас только полдень?

Это было на следующий день после визита Миуры Наоцугу в «Кихээ». Чуть позже полудня Дзинъя отдыхал в чайной в Фукагаве, когда мимо проходила Нацу и окликнула его.

— Отдыхаю, как видишь, — ответил он. — Не хочешь присоединиться?

Он планировал отправиться в южную часть самурайского жилого района вечером, чтобы встретиться с Наоцугу. Он зашел в эту чайную, чтобы убить время до тех пор, и сразу же заказал исобэ моти, увидев их в меню. Он сел на скамейку у чайной и наслаждался ими, глядя на ясное осеннее небо. Прошло немало времени с тех пор, как он мог отведать это лакомство, но оно было таким же восхитительным, как он помнил. Оно ему нравилось гораздо больше, чем соба.

— Нет, спасибо… А у тебя, однако, много свободного времени.

— Ненадолго. Я только что получил работу.

— Да неужели?

Дзинъя работал охотником на демонов. Нацу предполагала, что он делал это из-за своего трудного прошлого, связанного с демонами. Она слегка нахмурилась, но не стала поднимать эту тему. Вместо этого она спросила:

— Тебе нравятся моти? — Он не особо выражал свои эмоции, но она могла поклясться, что он выглядел счастливее обычного, молча поедая свои моти.

— Да. Я вырос в железном городе, так что такие вещи было трудно достать.

— Так ты ешь все то, чего не мог получить в детстве, да? Тебе моти нравятся больше, чем соба?

— Да, пожалуй. У меня с ними связаны некоторые воспоминания. — Он отпил чаю и ностальгически прищурился. Давным-давно в одной чайной была девушка, которая приносила ему моти, даже если он не просил. Он больше никогда ее не встретит, но ему было интересно, что с ней сейчас?

Легкая улыбка появилась на его губах, когда он вспомнил те далекие дни. Нацу с некоторым удивлением наблюдала за ним, затем села рядом и сама заказала чай и исобэ моти.

— Я думал, ты сказала, что не будешь, — сказал он.

— А? — она посмотрела на него так, словно он говорил чепуху, затем поняла и неловко сказала:

— О. Я передумала. Я собиралась пойти в «Кихээ», но мне как-то не хочется так далеко идти, так что, думаю, пообедаю моти.

— Ясно.

Нацу и Дзэндзи в последнее время были постоянными клиентами «Кихээ». Ресторан собы, как и прежде, пустовал, и казалось, что сегодня эта засуха усилится.

С легкой улыбкой Нацу взяла чай и моти, которые принесла официантка, и поблагодарила ее. То, что она теперь могла вежливо благодарить других, было доказательством того, что она повзрослела.

— М-м-м, после долгого перерыва они еще вкуснее, — заметила она, откусывая маленькие кусочки моти с расслабленными плечами. Она была такой напряженной все те годы назад, когда принесла Дзинъе рисовые шарики на веранду своего дома. Теперь она была как будто другим человеком, более зрелым. Течение времени – поистине удивительная вещь.

— О да, когда вы с Дзэндзи поженитесь? — небрежно спросил Дзинъя, словно говоря о погоде.

Частью взросления, конечно, было то, что такие темы становились обыденными. Но неожиданность его вопроса заставила ее подавиться моти. Она с силой запила его чаем, взяла мгновение, чтобы успокоиться, а затем уставилась на него.

— …С чего это ты взял?

— Тебе уже шестнадцать, если я правильно помню. Самое время, не так ли?

В те дни идеальным возрастом для замужества женщины было около пятнадцати-шестнадцати лет. Не было бы ничего странного в том, чтобы у девушки возраста Нацу был возлюбленный или ей устраивали встречи с потенциальными женихами. Дзинъя думал, что сказал совершенно естественную вещь, но Нацу, казалось, обиделась. Явно недовольная, она сказала:

— Ни за что. Особенно не с Дзэндзи.

Дзинъя был удивлен. Он был уверен, что они были любовниками.

— Правда? Мне кажется, даже Дзюдзо-доно одобрил бы такого человека, как Дзэндзи.

— Дело не в этом. Дзэндзи для меня… как старший брат. А отец упоминал о встречах с потенциальными женихами, но сказал, что я могу выйти замуж за кого захочу. — Она немного поколебалась, затем застенчиво улыбнулась. — …Даже если для магазина было бы лучше, если бы я вышла замуж за представителя другой купеческой семьи или даже самурайской.

Хотя она не сказала этого прямо, было совершенно ясно, что она благодарна своему отцу. Дзинъя улыбнулся. Он был рад видеть, что у этого человека есть семья, которая о нем заботится.

— А что насчет тебя? — спросила она. — У тебя есть семья?

— Ну… Немногие чудаки готовы выйти замуж за ронина с нестабильным доходом.

— А… понятно. — Когда ее гнев утих, уголки ее губ поднялись в легкой улыбке. Она посмотрела на небо и покачала ногами, выглядя странно счастливой. Дзинъя, будучи в довольно хорошем настроении, отпил чаю.

— Полагаю, это значит, что мы оба пока одиноки, — сказала она.

— Именно. Какая жалость, — сказал он совершенно серьезно.

— Хи-хи, ну правда.

У Дзинъи не было ни жены, ни кровной семьи, к которой можно было бы вернуться. Однако он не сказал этого вслух. Он не хотел портить момент.

— Но, полагаю, я в том возрасте, когда нужно серьезно задуматься о замужестве… Скажи, а сколько тебе вообще лет? — спросила она.

— Тридцать один.

— Чт… тридцать один?! Ты старше Дзэндзи?! — ее глаза широко раскрылись, но кто бы мог ее винить? Внешность Дзинъи не изменилась с восемнадцати лет. — Типа, серьезно?

— Я не лгу.

— Ого… Так ты почти вдвое старше меня, получается? Кстати, ты говорил, что не выглядишь на свой возраст. У тебя есть какой-то секретный ритуал, чтобы оставаться молодым?

— Нет, ничего особенного. — Он не мог просто взять и сказать, что выглядит молодо, потому что он демон. Решив, что лучше всего сейчас уйти, он положил несколько монет на скамейку и позвал официантку. — Я оставлю плату здесь.

— Ты уже уходишь?

— Да. Пора работать.

— …Опять демоны?

Он кивнул и встал, затем застыл, увидев обеспокоенный взгляд Нацу.

— Эй… А почему ты вообще охотишься на демонов? — спросила она. — Такой сильный человек, как ты, мог бы найти другую работу.

— Ты меня переоцениваешь.

— Просто ответь на вопрос, — сказала она сварливо, но он понимал, что ее тон был вызван беспокойством. Он не мог больше уклоняться от этого вопроса. Это было бы просто неправильно.

— …Я и сам не знаю, почему охочусь на демонов, — сказал он. Он слабо улыбнулся, осознав, что у него на самом деле нет внятного ответа. Его голос был мягким и печальным, далеким от его обычной жесткой манеры. — Я и сам иногда задаюсь вопросом, для чего я все это делаю. Какой в этом смысл?

— Ты серьезно?

— Да. Хотя… да, возможно, я делаю это потому, что это все, что у меня осталось.

Человек, для чего ты владеешь своим клинком? Даже спустя столько времени у него все еще не было ответа на этот вопрос.

— Понятно… Честно говоря, это своего рода облегчение, — она вздохнула с облегченной улыбкой на лице. Дзинъя нахмурился, сбитый с толку. Она продолжила:

— У тебя всегда такое самообладание, и ты немного оторван от мира, понимаешь? Из-за этого к тебе немного трудно подойти. Вот почему так утешительно видеть, что даже у такого человека, как ты, на самом деле есть свои заботы.

— Скорее, у меня одни только заботы.

— А я говорю, что это хорошо. Ты такой же, как любой обычный человек. — Она радостно болтала ногами, по-детски, но выражение ее лица было безмятежным.

— Нацу-доно… — сказал он, испытывая чувство, которое не мог точно определить.

— Просто зови меня «Нацу». Не будь таким чужим, мы ведь так давно знакомы.

— …Хорошо. Тогда Нацу.

Она удовлетворенно кивнула.

— Хорошо. Мне тоже пора идти, надо возвращаться в лавку. О, и не переживай так сильно. Не то морщины на лбу станут постоянными.

Ее слова утешения могли быть просто вежливостью, но они не были нежеланными. Он не мог поблагодарить ее так, как хотел, но она все равно улыбнулась, находя его неловкую сдержанность забавной. Он тоже улыбнулся, и они покинули чайную и разошлись.

В его груди стало тепло. Возможно, это из-за чая.

С гораздо более пружинистым шагом он направился к поместью Миура.

***

Около восьмидесяти процентов земли в Эдо занимали самурайские резиденции. Они окружали ров замка Эдо и выдержали многочисленные землетрясения на протяжении многих лет. Семья Миура жила на южной стороне от замка Эдо.

На следующий день после посещения «Кихээ» Наоцугу приготовился выйти из дома и отправиться на поиски брата, как он часто делал. Беспокойство за пропавшего брата парализовало его, но он все равно заставлял себя идти. Он прикрепил к поясу свой меч утигатана и завязал соломенные сандалии. Мысленно измотанный, он отправился в путь.

— Опять, Аримори? — окликнула его мать, когда он проходил через ворота дома. — Сколько раз мне повторять? Ты – единственный сын в семье. У тебя нет старшего брата. — Ее слова были колючими. Ей надоело видеть, как Наоцугу уходит каждую ночь.

А ему надоело быть мишенью для ее колкостей. С некоторым раздражением он повысил голос и сказал:

— У меня есть старший брат.

Она проигнорировала его и вздохнула.

— Я слышала, ты даже ходил в квартал красных фонарей и трущобы в поисках этого несуществующего брата. Ты хоть представляешь, как это плохо отражается на семье?

— Я перестану, как только найду его.

У них уже не раз был подобный разговор. Его мать была человеком, который очень заботился о приличиях. В семье Миура именно мать строго следила за соблюдением традиционных ценностей самурайского дома, даже больше, чем отец. Мать Наоцугу учила его ценить справедливость, мужество, доброжелательность, уважение, верность Токугаве и готовность сражаться во имя сёгуна. По ее собственным словам, честь самурайской семьи заключалась в соблюдении клятвы верности, сколько бы крови ни пришлось пролить.

Несмотря на службу сёгунату, семья Миура не была богатой, и их социальное положение не было особенно высоким. Тем не менее, мать Наоцугу не жалела усилий, чтобы привить ему ценности самурая. Вот почему то, что он, наследник, посещал кварталы красных фонарей и трущобы, было для нее предательством. Наоцугу всегда был прилежным и придерживался ее учений, в отличие от Саданаги, старшего брата.

Саданага часто говорил: «Дом – это не там, где семья; где твоя семья, там и дом». Такой образ мыслей был редкостью среди самураев, которые обычно считали домохозяйство важнее его членов. К лучшему или к худшему, Саданага был человеком с сильным чувством собственного «я». Он понимал, что значит жить для сёгуна и семьи, но не делал этого в ущерб собственным желаниям. Он был свободным духом. Наоцугу – человек негибкий, в отличие от своего старшего брата – восхищался им за это.

Наоцугу придерживался традиционных самурайских ценностей, которые ценили домохозяйство, как и учила его мать. Он знал важность поддержания чести и видел смысл в предостережениях матери.

— Хватит уже. Прекрати искать этого своего воображаемого брата.

Но сейчас он не мог подчиниться ее наставлениям. Он уважал образ жизни своего брата, которому сам никогда не смог бы следовать, и не мог его бросить. Почему его брат исчез? Почему никто его не помнит? Ему нужны были ответы на эти вопросы, даже если это означало опозорить себя как самурая. Впервые в жизни он восстал против того, что знал.

— Я пойду, мама.

— Аримори!

Он проигнорировал ее гневный крик и ушел.

Осенняя луна скрылась за облаками. Окрестности были окутаны тьмой. Лишь слабый свет звезд, пробивающийся сквозь облака, освещал его путь. Идя к мосту, ведущему из самурайского жилого района, он долго размышлял, с чего начать ночные поиски. По пути он наткнулся на высокого мужчину ростом около шести сяку.

— Только выходишь?

Глаза Наоцугу расширились от удивления, когда он узнал мужчину, стоящего в темноте.

— Вы…

— Дзинъя. Просто скромный ронин.

Безэмоциональный мужчина назвался голосом твердым, как сталь.

***

Дзинъя шел к поместью Миура, когда ему навстречу попался самурай с напряженным видом. Он узнал Наоцугу и поприветствовал его. Самурай выглядел удивленным, увидев его, но Дзинъя продолжил, не обращая внимания:

— Я слышал от людей из «Кихээ». Вы ищете своего старшего брата?

— Д-да, но…

— Но все вокруг вас говорят, что его не существует, верно? — Такие невозможные вещи часто означали, что замешано что-то нечеловеческое. Возможно, демон. В таком случае… — Я передумал. Я помогу вам с вашей проблемой.

Дзинъя делал это не только потому, что его попросил владелец «Кихээ». Если за этим стоял демон, стоило бы забрать его силу.

Наоцугу был шокирован и немного не верил своим ушам.

— Правда?

— Да. Но я не могу гарантировать, что у меня получится. Вы все еще хотите моей помощи?

— Да! Пожалуйста! Честно говоря, я уже счастлив просто найти кого-то, кто мне верит! — сказал Наоцугу, охваченный эмоциями. Было тяжело искать своего старшего брата, когда все настаивали, что его никогда не существовало. Он даже начал думать, что они правы и что он сходит с ума. Он улыбнулся, почувствовав облегчение от того, что нашелся один человек, который ему поверил.

— Не хочу торопить события, но не могли бы вы рассказать мне, чем занимался ваш брат до того, как исчез? — спросил Дзинъя.

— Конечно. Давайте вернемся ко мне домой, чтобы поговорить… Хотя нет, моя мать будет нас донимать, так что лучше пойти куда-нибудь еще, — он скрестил руки на груди и задумался.

— Кажется, я знаю хорошее место.

Они сели в кресла друг напротив друга.

— Вы упомянули, что вы ронин, Дзинъя-доно?

— Да.

— Понятно. Для ронина у вас довольно внушительный меч. Вы из самурайской семьи?

— Нет.

Наоцугу бросил на Дзинъю взгляд. Некоторые права были исключительными для самураев, например, право на фамилию и право носить меч. Другими словами, для не-самурая хранить при себе меч было преступлением.

Невежливый взгляд Наоцугу ясно показывал его сомнения. Не имея другого выбора, Дзинъя объяснил:

— Я раньше жил в железном городе в горах. Из-за присутствия духов и горных бандитов некоторым из нас разрешалось носить мечи для защиты деревни.

В период Эдо феодалы часто делали особые исключения, позволяя не-самураям носить мечи. Они даже награждали купцов, которые помогали осваивать пустоши под рисовые поля или делали значительные денежные вклады в сёгунат, правом на фамилию и меч. Учитывая, насколько важны были железные города для правительства, неудивительно, что им предоставлялась возможность защищаться, когда поблизости не было самураев. Хранители-храмовые девы были лишь одним из таких примеров.

— Я один из таких людей, и мне было даровано право носить меч сёгунатом.

Это право было даровано довольно давно, но у него не было причин объяснять все это. Пользуясь словами своего друга, демоны, может, и не умеют лгать, но они могут скрывать правду.

— Ваша родная деревня – Кадоно? — спросил Наоцугу.

Хотя он этого и не показал, Дзинъя был удивлен.

— Как вы узнали?

— Ну, вы сказали, что вы из железного города, и у вас железные ножны, так что я сопоставил факты.

Кадоно была деревней по производству железа примерно в ста тридцати ри4 от Эдо. Она славилась своими кузнецами, чьи мечи превозносились как способные рассечь даже демонов. Мечи из Кадоно выделялись своими железными ножнами и толстыми клинками, созданными для прочности. Такие мечи были редки столетия назад, в период Воюющих провинций, но сейчас они стали еще реже, так как очень немногие места продолжали посвящать себя созданию клинков, предназначенных для сурового боя. Нельзя было называть себя знатоком оружия, не зная о Кадоно.

— Немного неловко признаться, но я своего рода ценитель мечей, — сказал Наоцугу, застенчиво почесывая щеку. — Мне нравится изучать оружие и тому подобное, и я слышал, что мечи из Кадоно были уникальны своими неукрашенными железными ножнами. Однако не могу не заметить, что ваши ножны особенно просты.

— Ах… Этот меч раньше почитался в моей деревне как священный. Он был дарован мне по определенным причинам, — ответил Дзинъя.

— Понятно. Внешний вид священного меча, должно быть, важен, не так ли? Могу я узнать имя вашего меча?

Наоцугу задавал все новые вопросы, его застенчивость улетучивалась по мере того, как он все больше и больше увлекался мечом Дзинъи. Дзинъя был удивлен неожиданным энтузиазмом этого человека и задавался вопросом, все ли ценители становятся такими.

— Его зовут Ярай.

— Ярай… — с интересом повторил Наоцугу. — Понятно… Изгнание злых духов иногда называют они-ярай, так что, может быть, это игра слов, связанная с репутацией мечей из Кадоно – клинков, способных рассекать демонов? Или, может, сам меч знаменит убийством демонов… Существуют ли такие легенды вокруг этого меча?

— Насколько я знаю, нет. Мой деревенский староста говорил, что он не заржавеет, даже если пройдет тысяча лет, хотя я не знаю, правда ли это.

— Невероятно, — сказал Наоцугу, возможно, с излишним воодушевлением. Он что-то пробормотал себе под нос, затем набрался смелости, чтобы посмотреть Дзинъе в глаза и спросить:

— Не будете ли вы так любезны показать мне клинок?

— Нет, — отрезал Дзинъя. Он бросил на мужчину холодный взгляд, как бы говоря: «Разве вы не искали своего старшего брата?»

— Ах… — Уловив намек, Наоцугу виновато улыбнулся. Казалось, у него была привычка увлекаться, когда дело касалось его хобби. Он глубоко поклонился и сказал:

— Простите. Я немного отвлекся…

— Все в порядке, но давайте, пожалуйста, начнем.

— Хорошо. Как вы уже знаете, я ищу своего старшего брата, Миуру Саданагу. — Выражение лица Наоцугу напряглось, когда он наконец перешел к делу, и его голос стал ниже. Дзинъя выпрямился и посмотрел мужчине в глаза. Наоцугу продолжил:

— Я ищу его уже долгое время, но не добился никакого прогресса. Более того, никто, кажется, даже не помнит его.

— Никто?

— Никто. Даже моя мать и отец его не помнят. Они настаивают, что я единственный сын и что они не знают никого по имени Саданага. Я поспрашивал, и хотя есть некоторые, у кого сохранились смутные воспоминания о нем, нет никого, кто бы действительно помнил его, кроме меня…

Воздух стал напряженным. Через мгновение Наоцугу открыл рот, чтобы снова заговорить, но их разговор был прерван.

— Э-э, не хочу вмешиваться… — Дзинъя и Наоцугу снова отвлеклись, на этот раз на владельца «Кихээ». С обеспокоенным и растерянным видом он сказал:

— Но почему вы решили вести такой важный разговор именно здесь?

Место, куда они пришли поговорить, было «Кихээ», ресторан собы.

— Ах, ну, моя мать стала бы нас донимать, если бы мы обсуждали это у меня дома, понимаете, — сказал Наоцугу. — Поэтому Дзинъя предложил прийти сюда.

— Это понятно, но не следовало ли вам вести такой разговор где-нибудь в более уединенном месте? — владелец ресторана посмотрел на Дзинъю.

— Учитывая, как мало сюда заходит посетителей, я решил, что это место настолько уединенное, насколько это возможно.

— …Не могу поверить, что ты это сказал. — Владелец ресторана приложил руку к голове, словно у него закружилась голова. То, что в «Кихээ» почти не было посетителей, было фактом, но когда на это указывали так прямо, это все равно было обидно.

— Папа… — сказала Офуу.

— Знаю, знаю. Я не буду на него злиться, не тогда, когда он станет моим будущим зятем.

Дзинъя был удивлен, услышав, что мужчина не отказался от этой затеи. Тем не менее, поднимать эту тему сейчас означало бы только усложнить все, поэтому Дзинъя сделал вид, что ничего не слышал. Даже без его вмешательства Офуу, вероятно, позже отчитала бы своего отца.

…Или прямо сейчас, как оказалось. Честное слово, эта парочка – отец и дочь – никогда не меняется.

— Шутки в сторону, — сказал Дзинъя, — я привел Миуру-доно сюда, потому что вы двое, казалось, беспокоились о нем.

Офуу перестала отчитывать отца и тепло посмотрела на Дзинъю.

— Что-то не так? — спросил Дзинъя.

— Нет, я просто рада, что ты теперь можешь шутить. — То, что он расслабился настолько, чтобы шутить, радовало ее даже больше, чем тот факт, что он подумал о них, приводя сюда Наоцугу. Она испытывала ту же радость, что и старшая сестра, наблюдающая за взрослением младшего брата.

Это не было совсем уж неприятно, но ее теплый взгляд заставлял Дзинъю чувствовать себя немного неловко. Несмотря на внешность, ему действительно был тридцать один год. Когда с тобой обращаются как с ребенком, это было несколько унизительно.

— …Хорошо. В любом случае, Миура-доно, не могли бы вы рассказать мне больше о вашем старшем брате? Когда он исчез?

— О-о, да, эм… Он исчез в начале весны этого года, где-то в конце января, я полагаю.

— Это было больше чем за месяц до тех инцидентов с поножовщиной… С ним происходило что-нибудь примечательное до его исчезновения?

— Не совсем. Он даже не упоминал, собирается ли он куда-то конкретно, просто однажды взял и исчез… Ох. Простите, это не совсем так. Он сказал, что собирается навестить свою дочь. — Наоцугу прикусил большой палец, погрузившись в глубокие раздумья.

Владелец ресторана и Офуу молча слушали, разговор стал слишком напряженным, чтобы они могли вмешаться.

— Кроме того, — продолжил Наоцугу, — в комнате Саданаги остался цветок.

— Цветок? Какой?

— Не уверен. Я, к сожалению, не очень разбираюсь в цветах. У него был сильный аромат, а также белые лепестки вокруг желтого центра, тонкие листья и стебель. Он был довольно маленьким, если я правильно помню. Мой брат не особенно любил цветы, поэтому я помню, как подумал, что это странно, когда нашел его в его комнате.

Дзинъя попытался представить цветок по его описанию. Из различных названий, которые он узнал от Офуу, одно особенно пришло на ум.

— Может быть, нарцисс? — он посмотрел на Офуу для подтверждения и увидел, как она слегка кивнула. Приятный запах, длинный стебель и тонкие листья были характерны для нарциссов. Их лепестки тоже могли быть белыми, так что почти все совпадало с описанием Наоцугу. Выделялась только часть о том, что цветок был маленьким. — Но вы сказали, что этот цветок был маленьким? Хм-м…

— Ну, я не могу быть уверен. По моему ограниченному пониманию, он казался маленьким, — неуверенно сказал Наоцугу.

— Это также может быть стюартия, гуттуиния или гардения. Невозможно определить по описанию из вторых уст, — добавила Офуу. Похоже, не было способа узнать наверняка.

— Когда вы нашли этот цветок? — спросил Дзинъя.

— Сразу после его исчезновения. Я единственный, кто заходил в его комнату, так что, думаю, возможно, он сам его оставил.

Поскольку они не помнили о его существовании, ни у кого другого в семье не было бы причин посещать эту комнату, тем более оставлять цветок. Велика была вероятность, что это сделал старший брат, как и думал Наоцугу. Дзинъю, однако, интересовал цветок по другой причине.

— Этот цветок все еще там? — спросил он.

— Нет, но я засушил его лепестки и листья между листами бумаги, прежде чем он успел завянуть. Я подумал, это поможет доказать, что мой брат был реален.

— Хорошая мысль.

Если он мог завянуть, значит, сам цветок, должно быть, обычный. Описание цветка Наоцугу больше всего походило на нарцисс, но если это так, то все усложнялось.

— Не могли бы вы принести его сюда… Хотя нет, я бы предпочел, чтобы вы привели меня в поместье Миура, если вы не против, — сказал Дзинъя. Найдя зацепку, он принял сосредоточенный вид.

«Только бы это был не нарцисс», — подумал он. Он колебался, стоит ли делиться этим наихудшим сценарием с Наоцугу.

3

«О, БОЖЕ. Кто-то сегодня полон энергии».

Я стучала мячом в саду, полном цветов. Одурманенная сильным ароматом нарциссов. Холодное прикосновение зимы было теплым на моей щеке.

— Папочка! Смотри на меня!

— Смотрю, смотрю.

— Она стала лучше стучать этой штукой, не находишь?

Мои мать и отец смотрели с веранды.

Счастливая от их теплых взглядов, я стучала мячом сильнее и услышала, как моя мать хихикнула.

Время в такие мирные послеполуденные часы летело быстро. Я увлекалась игрой, и вечер наступал незаметно, как и сейчас. Оранжевое зарево подкрадывалось к горизонту. Скоро должен был наступить закат.

— А?

Как странно.

Солнце еще было высоко, но небо было оранжевым.

Я ошиблась. Вечер еще не наступил. Это оранжевое зарево было от пожара.

Вдалеке поднимался черный столб дыма. Звенел колокол. Слышались голоса, люди суетливо двигались туда-сюда.

— Замок Тиёда… горит?

Услышав голос отца, я посмотрела на замок в центре Эдо и увидела его главную башню, охваченную пламенем. Воздух быстро стал лихорадочно горячим. Прошло мгновение, прежде чем стало ясно, что пожар распространяется по городу.

Я хотела бежать, но как только я об этом подумала, пламя, яростно раздуваемое ветром, перекинулось на мой дом. На моих глазах огонь распространялся, словно живой. Я слышала, как трещит и лопается дерево, пока мой дом горел в адском пламени.

Мне было страшно. Не раздумывая, я побежала к отцу. Так страшно. Я хотела почувствовать его успокаивающее прикосновение и услышать утешительные слова матери, хотя бы на секунду раньше.

Я бежала и бежала. Как раз когда я была почти у них, я протянула руку. Но в тот момент, когда я это сделала, огонь раскрыл свою пасть и поглотил их целиком.

— Чт…?

На мгновение я не поняла, что произошло.

Повсюду, и далеко, и близко, я слышала крики. Мир вокруг меня расплылся оранжевым, как вечернее небо, и мое дыхание стало затрудненным от дымного воздуха, полного пепла.

Для меня наступил закат.

Мама…

Папа…

Мой мирный полдень исчез так быстро. Твердый, но теплый взгляд отца и нежная улыбка матери исчезли. Вместо них ко мне тянулись две фигуры, окутанные пламенем.

Они были со мной, улыбаясь, всего мгновение назад. А теперь они были чем-то другим.

В своем страхе я закричала, но вырвался лишь слабый визг. Я говорила себе бежать как можно дальше, но мои ноги только дрожали.

Колонны моего дома сгорели дотла на моих глазах. Не имея опоры, крыша съехала на меня, как лавина, ее каскадный грохот заглушил даже крики, пока наконец…

Ничто.

Вот так и закончился мой сад счастья.

…Ни мамы, ни отца не видно; к призракам брести в могилы.

***

Дзинъя договорился пойти в поместье Миура и встретиться с Наоцугу вечером следующего дня. В полдень, имея в запасе достаточно времени и нуждаясь в еде, он оказался у «Кихээ».

— О, Дзинъя.

— …Нацу.

Придя, он обнаружил Нацу, небрежно пьющую чай. Он все еще немного колебался, называя ее по имени без всяких суффиксов, что она заметила, ухмыльнувшись ему. Она поманила его сесть за тот же стол, и он сел.

— Одну какэ собу, — сказал он.

— Сейчас будет, — ответил владелец ресторана. Таков был их обычный обмен репликами. Однако на этот раз владелец ресторана, казалось, чем-то обеспокоен. — …Скажи, Дзинъя-кун, с каких это пор ты перестал использовать вежливые обращения с Нацу-тян?

— Пару дней назад, примерно, — ответил он.

Владелец ресторана повернулся к Офуу и с серьезным видом сказал:

— Офуу… держись.

Она ответила:

— Отец, о чем ты вообще говоришь?

Казалось, владелец ресторана все еще намеревался женить Дзинъю на своей дочери. Хотя Дзинъе и льстило, что его так высоко ценят, он задавался вопросом, почему этот мужчина так настойчив.

— Я вижу, вы двое довольно сблизились, — сказала Офуу.

— Наверное. Но не в том смысле, — ответила Нацу.

Девушки обменялись несколькими дружескими фразами, что было нормально, но Дзинъя чувствовал себя немного неловко из-за этого, особенно потому, что темой их разговора был он. У него все равно был вопрос, поэтому он вмешался и сказал:

— Офуу, ты близка с Миурой-доно?

— Я? Я бы не сказала, что мы близки, но мы разговариваем, когда он заходит, — с недоумением ответила Офуу. — А что?

В его вопросе не было глубокого смысла; он просто хотел узнать больше о том, что за человек Наоцугу. Он так и сказал, что заставило Офуу на мгновение задуматься.

— Ну, что ж… Он кажется вежливым со всеми, включая меня. Он добрый человек, хотя, возможно, слишком серьезный.

— Вы говорите о том самурае? — спросила Нацу.

— Да. Кстати, ты же с ним встречалась недавно, не так ли? — сказала Офуу.

— Я не то чтобы «встречалась», скорее, столкнулась с ним, но я помню, что подумала, что он очень скромен для самурая.

Их описания Наоцугу совпадали с собственными впечатлениями Дзинъи. Серьезный и вежливый, мягкий и скромный. Этот человек действительно был не похож на самурая.

— О, но он совершенно другой человек, когда перед ним меч, — вмешался владелец ресторана. Дзинъя посмотрел и увидел мужчину с веселой ухмылкой на лице. — Наоцугу-сама – настоящий фанатик мечей. Вы бы видели, как у него загораются глаза, когда он о них говорит.

Дзинъя был вынужден согласиться. Даже когда они встретились, чтобы обсудить его пропавшего старшего брата, внимание Наоцугу изначально было полностью сосредоточено на Ярае. Мужчина выглядел серьезным и деловым, но мог удивительно отвлекаться – и становиться настойчивым – когда дело касалось его хобби.

— Любовь этого человека к мечам просто необыкновенна. О, кстати, дайте мне секунду.

Сказав это, владелец ресторана скрылся в задней комнате, порылся там и вернулся с чем-то завернутым в ткань.

— Вот, посмотрите на это, — сказал он, разворачивая ткань и показывая маленький, цилиндрический металлический предмет. Он был в хорошем состоянии и, очевидно, за ним очень ухаживали.

— Хм. Шпилька для волос? — с любопытством спросила Нацу.

Шпильки для волос использовались для создания пучков и других причесок, а также для того, чтобы почесать зудящую голову, не испортив прическу. Они были незаменимым инструментом личной гигиены для женщин. Как дочь владельца «Сугая», магазина, торгующего мелкими безделушками вроде скульптур нэцкэ и гребней, Нацу знала, что такое шпилька для волос.

Мужчины иногда тоже использовали шпильки для волос, а самураи держали одну в специальном пазу на ножнах своего меча. Эта шпилька была частью набора из трех предметов для меча, которые когда-то считались стандартными для самурая, два других – это декоративная деталь на рукояти и маленький нож. Но в период Эдо все было немного иначе. Социальные нормы диктовали, что только высокопоставленные самураи могли иметь шпильку для волос и маленький нож на своих мечах. Кроме того, семьи феодалов и семьи-вассалы сёгуната должны были заказывать фурнитуру и предметы для своих мечей у престижных оружейников Гото.

— Семья Миура не самая богатая, но они вассалы сёгуната, так что, полагаю, они держат такие вещи, — сказал владелец ресторана. — Я получил эту шпильку в подарок от Наоцугу-сама. Этот человек такой фанат мечей, что даже его подарки связаны с мечами.

Шпилька для волос, которую держал владелец ресторана, была сделана из металла, но это была не работа Гото. Ее металлическая поверхность потускнела от времени, а мастерство было скромным. На ней был виден рельеф глицинии.

— Она довольно хорошо сделана. Рельеф глицинии добавляет приятный, изысканный штрих. Тот, кто это сделал, – настоящий мастер, — с восхищением сказала Нацу.

— Да неужели? Хех. Это, конечно, хорошо, но я не совсем понимаю, что такому владельцу ресторана собы, как я, делать с такой вещью. — Владелец ресторана криво усмехнулся. В его усмешке, однако, была мягкость, возможно, потому что Нацу похвалила шпильку. — Честное слово, этот человек… Если дать ему выбрать тему, разговор либо станет совершенно официальным, либо сведется к мечам, без золотой середины. Я помню, его мать всегда кричала на него, чтобы он замолчал, когда он начинал говорить о мечах: «Ни слова больше, Аримори!» и тому подобное. — Он тихо вздохнул, его взгляд был далеким и ностальгическим. Казалось, они были ближе, чем обычный клиент и владелец ресторана. Возможно, поэтому он так переживал за Наоцугу.

Однако одна вещь, сказанная мужчиной, заинтересовала Дзинъю.

— Вы знаете мать Миуры-доно?

— А? О, я видел ее пару раз. Она немного пугающая и немного зануда, я бы сказал.

Дзинъя вспомнил, что Наоцугу сам говорил что-то в этом роде. Он хотел задать больше вопросов, но воздержался в присутствии Нацу. Он предпочел бы не поднимать тему матерей рядом с ней больше, чем это необходимо, если это вообще возможно.

Глаза владельца ресторана расширились, словно ему пришла в голову блестящая идея, затем он шагнул вперед и сказал:

— Знаешь что, почему бы тебе не забрать это у меня, Дзинъя-кун?

Дзинъя был озадачен внезапным предложением. Даже Нацу и Офуу, казалось, были удивлены. Передаривать подарок было ужасно невежливо. Более того, было ясно, что самому владельцу ресторана нравилась эта шпилька. Его готовность расстаться с ней, несмотря на все это, была совершенно загадочной.

— Это был подарок от Миуры-доно, верно? Я не могу его у вас взять, — сказал Дзинъя.

— Все в порядке. Мне он больше не нужен. Пожалуйста, возьми его у меня. — Он глубоко поклонился.

Дзинъя не понимал, о чем думает этот человек, но он видел, что тот не отступит, какие бы возражения ни приводились. Поэтому он уступил.

— …Хорошо. Я пока возьму его у вас. — Тем не менее, он сформулировал свое согласие так, что владелец ресторана технически все еще оставался владельцем шпильки.

Казалось, этого было достаточно для владельца ресторана. Он расплылся в веселой улыбке.

— Спасибо, Дзинъя-кун. Ты очень помогаешь, правда.

— Простите за моего отца, — извиняющимся тоном сказала Офуу, поклонившись.

Дзинъе не нужно было выказывать благодарность, так как ему практически навязали эту шпильку. Поэтому вместо этого он повторил:

— Я просто беру это у вас на время, хорошо?

— Я понимаю. И все равно, спасибо, — сказал владелец ресторана.

В конце концов, обсуждение закончилось без понимания того, чего хотел этот человек. Дзинъя начал есть свою собу. Она была такой же, как всегда, но по какой-то причине он не мог ею насладиться.

***

Солнце уже начало садиться за горизонт, когда Наоцугу закончил дневную работу в замке Эдо. Даже с пропажей брата он не прогуливал и не халтурил на работе. Он был слишком добросовестным человеком для этого.

Он шел домой быстрым шагом. Сегодня его кто-то ждал. Его коллеги-секретари шутили, не спешит ли он к девушке, но, к сожалению, тот, кто его ждал, был мужчиной, да еще и высоким, мускулистым. Ничего романтического здесь не было.

С такими глубокомысленными мыслями на уме Наоцугу прошел через ворота замка, затем дошел до моста, пересекающего внешний ров. Там он нашел Дзинъю, как всегда безэмоционального, ожидавшего его.

— Ведите, — коротко бросил Дзинъя, даже не поздоровавшись. После этого он больше ничего не сказал.

Наоцугу чувствовал, что Дзинъя со вчерашнего дня о чём-то переживает. Хотя выражение его лица оставалось бесстрастным, в нём чувствовалось напряжение. От этого и сам Наоцугу немного напрягся, пока вёл гостя к своему дому. Меньше чем за четверть коку5 — то есть минут за тридцать — они добрались до поместья Миура. Оно располагалось на большом участке земли, но сами постройки выглядели потрёпанными временем.

— Мы на месте. Чувствуй себя как дома, — сказал Наоцугу, первым войдя в ворота.

Дзинъя оглядел поместье снаружи, затем коротко и вежливо кивнул, следуя за ним. Казалось, он не столько проявлял любопытство, сколько что-то искал. Прямо перед ними находилось главное здание, справа — по большей части неиспользуемый флигель с одной комнатой, а слева, перед широким садом, — заросшее дерево камелии. Сад был единственной гордостью поместья. В целом планировка была довольно стандартной для самурайской семьи и, конечно, не представляла ничего особенного для Наоцугу, который здесь жил.

Однако того же нельзя было сказать о Дзинъе. Ступив на территорию, он на мгновение замер, но ничего не сказал и последовал за Наоцугу в главный дом.

— Наоцугу… Ох? У нас гость?

Наоцугу застыл на пороге дома. Их встретила строго выглядящая женщина с гордой осанкой — его мать. Сначала её тон был твёрдым — вероятно, она ждала его возвращения, чтобы отчитать, — но, увидев Дзинъю, смягчился. Впрочем, передышка длилась недолго. Осмотрев Дзинъю с ног до головы, она вопросительно взглянула на сына. Наоцугу всё понял и уже открыл рот, чтобы придумать оправдание, но Дзинъя заговорил первым.

— Прошу прощения за внезапный визит. Надеюсь, я не слишком вас обеспокоил. Я Дзинъя, знакомый вашего сына. — Он говорил с изысканной вежливостью, неожиданной как для ронина, так и для человека его телосложения.

На вежливость, разумеется, следовало отвечать вежливостью, и мать Наоцугу поступила так же.

— Что ж, как любезно с вашей стороны. Дорогой Наоцугу, как ты познакомился с господином Дзинъей? — Однако её глаза по-прежнему выражали подозрение.

По-прежнему вежливо, Дзинъя снова ответил прежде, чем это успел сделать Наоцугу:

— Видите ли, я родом из деревни под названием Кадоно.

— О, та самая, где живут кузнецы?

— Совершенно верно.

Услышав о родной деревне Дзинъи, мать снова смягчилась. Увидев возможность, Наоцугу быстро добавил:

— Господин Дзинъя — родственная душа, с которой я имел честь недавно познакомиться. Я позвал его, чтобы мы могли сегодня вечером поболтать за выпивкой.

Ложь, конечно, но мать, похоже, поверила. Наоцугу был непревзойдённым ценителем мечей, а Кадоно славилась своими кузнецами. Казалось логичным, что Наоцугу пригласил Дзинъю, чтобы они могли насладиться общим хобби.

— Мы будем у меня в комнате. — Наоцугу собрался уходить, не давая матери времени задать дополнительные вопросы.

Дзинъя поклонился ей. Он уже собирался последовать за Наоцугу, как вдруг тихий голос остановил его.

— Благодарю вас, господин Дзинъя.

Он обернулся и увидел мать, которая, казалось бы, не имела ни малейшего понятия о том, что происходит на самом деле. Она стояла, склонив перед ним голову. И Наоцугу, и Дзинъя были озадачены этим жестом. Всё так же бесстрастно, но со слегка приподнятой бровью, Дзинъя сказал:

— Я не сделал ничего, что заслуживало бы вашей благодарности.

— Но вы сделали. Мой сын в последнее время был подавлен, а сегодня он снова полон жизни. Как мать, я не могла бы и желать большего счастья.

Наоцугу не пытался скрыть своего удивления. В последнее время его постоянно ругали за поиски брата, и он таил на неё обиду. Но она искренне заботилась о нём, и осознание этого заставило его устыдиться.

Дзинъя учтиво произнёс:

— Я сам хотел прийти, так что, право, вам не за что меня благодарить.

— Н-не стоит, господин Дзинъя, давайте поспешим, — настоял Наоцугу. Ему становилось неловко, поэтому он поторопил Дзинъю. Сзади он услышал тёплый вздох матери, отчего покраснел ещё сильнее.

— У тебя хорошая мать. — Как только они добрались — или, скорее, сбежали — в комнату Наоцугу, Дзинъя высказался о его матери. Выражение его лица, как всегда, было непроницаемым, но Наоцугу почувствовал, что в словах мужчины была искренность, а не просто вежливость.

— Вовсе нет, она только и делает, что смущает меня. Кстати, я и не знал, что ты умеешь так красноречиво изъясняться. — Наоцугу сменил тему, чтобы не обсуждать неловкую сцену с матерью. Он был искренне изумлён, откуда ронин может знать, как говорить так учтиво.

— Это просто кое-что из моего прошлого, — ответил Дзинъя.

— О?

— Не стоит об этом говорить. Важнее — цветок.

— Да, конечно. — Наоцугу не собирался настаивать, если Дзинъя не хотел говорить. Он достал цветок, который нашёл в комнате брата и засушил, когда тот начал увядать. Его вид немного изменился, но он всё ещё был узнаваем. — Вот.

Дзинъя взял засушенный цветок и стал пристально его разглядывать, и с каждой секундой выражение его лица становилось всё мрачнее. С некоторым напряжением в голосе он сказал:

— …Это нарцисс.

Нарциссы отнюдь не были редкостью. Но по какой-то причине Дзинъя казался потрясённым.

— В этом нарциссе есть что-то примечательное? — спросил Наоцугу.

— Нет. Хотя, полагаю, он немного меньше, чем я думал.

Комната с полом, покрытым татами, была чистой и опрятной, а стоящий бумажный фонарь заливал всё оранжевым светом. Тень Дзинъи слегка колыхалась на стене.

Наоцугу снова перевёл взгляд на Дзинъю и увидел, что тот обрёл спокойствие.

— Господин Миура, не хочу повторяться, но мне нужно убедиться наверняка: вы уверены, что нашли этот цветок в комнате господина Саданаги после того, как он исчез примерно весной?

— Д-да.

— Понятно. И ещё одно: вы уверены, что он упоминал, будто собирается навестить свою дочь, прежде чем исчезнуть?

— Уверен. — Наоцугу не понимал, к чему эти вопросы. Он уже собирался спросить, но Дзинъя опередил его.

— Тогда у меня есть предчувствие, что эта дочь может быть демоном, а господина Саданагу унесли куда-то за пределы человеческого мира. — Дзинъя поднял нарцисс.

— И вы думаете, что этот цветок из дома того демона?

Дзинъя мрачно кивнул.

Наоцугу было трудно согласиться с этой идеей. Его брат мог пропасть, но сказать, что его унесли за пределы их мира, было слишком смелым предположением, особенно когда всё основывалось лишь на существовании цветка. Он сказал:

— Но разве цветы не растут почти везде?

— Растут, полагаю. Не могли бы вы показать мне комнату господина Саданаги? Там могла остаться какая-нибудь улика. — Глаза Дзинъи были до жути серьёзны. Не похоже, что он шутил.

После короткого молчания Наоцугу сказал:

— Хорошо. Следуйте за мной. — Он встал, немного напряжённый. Но по какой-то причине Дзинъя остался сидеть.

— Простите, не могли бы вы идти вперёд?

— А? Э-э…

— Я скоро присоединюсь. Просто ждите меня в его комнате.

— Но вы же не знаете, где она?..

— Всё будет в порядке.

Наоцугу был в замешательстве. Дзинъя хотел, чтобы он показал ему комнату старшего брата, но в то же время не хотел? Наоцугу не имел ни малейшего понятия, чего хочет этот человек, и всё же, как ни странно, он полностью доверял Дзинъе.

Его старший брат определённо существовал. Но сколько бы он ни пытался убедить в этом других, никто ему не верил, даже его собственные мать и отец. Но Дзинъя был другим. Дзинъя верил в существование его брата. Именно поэтому Наоцугу мог сейчас доверять Дзинъе — в ответ на веру, которую Дзинъя проявил к нему.

— Это необходимо для раскрытия этого дела? — спросил Наоцугу.

— Да, я так считаю, — без колебаний ответил Дзинъя. Не похоже было, что он это выдумывает. Вероятно, это было что-то за пределами понимания простого человека.

— Я понимаю. Тогда я пойду первым. — Наоцугу вышел из комнаты и уверенными шагами пошёл по коридору. В нём не было и тени беспокойства.

Дзинъя проводил его взглядом и едва слышным голосом прошептал:

— Прости, но кто знает, изменит ли моё присутствие что-нибудь.

Один, Наоцугу вошёл в комнату своего старшего брата Саданаги. Мебелью в ней давно не пользовались, но пыли не было, так как здесь регулярно убирались.

Его старший брат большую часть времени проводил вне дома и возвращался сюда только на ночь. Из-за этого мало что в комнате выдавало, каким он был человеком. Нарцисс, который нашёл Наоцугу, был единственным цветком, который он когда-либо видел в этой комнате. По сути, комнату лучше всего можно было бы описать как безжизненную и пустую. Она не подходила человеку, который должен был стать наследником дома.

«Хм… Если подумать…» — начал размышлять Наоцугу. Комната его брата всё ещё была здесь, так как же его родители могли настаивать на том, что его не существует? Он только что осознал странность этого противоречия. Как он мог не заметить этого раньше…

Его размышления прервал внезапный аромат. Приятный, благоуханный запах. Он уже чувствовал его раньше; собственно, здесь, в этой комнате.

Да, это был запах того самого белого цветка. Как его назвал тот человек?

…Нарцисс?

В тот момент, когда он вспомнил его название, запах стал густым и ошеломляющим, вызывая головокружение. Он почувствовал дурноту, и зрение затуманилось. Казалось, содержимое его головы плещется из стороны в сторону.

Что это за ощущение?

Он не знал, но был бессилен против него и упал на колени.

…Раз, мы смотрим на берег Хигана

Вдалеке ему почудилось, что кто-то поёт считалочку.

4

Я ДУМАЛА, ЧТО УМЕРЛА. Но, как оказалось, я была в сознании и всё ещё могла двигать телом. Я буду жить.

Я задавалась вопросом, как такое возможно, выползая из-под обломков. Возможно, было бы лучше умереть. Я огляделась и увидела, что ничего не осталось. Дом рухнул, садовые цветы сгорели, а мой мяч нигде не было видно.

Я стояла в оцепенении. Я потеряла всё. Отца. Мать. Свой дом. Почему в живых осталась только я?

Моё сердце было разбито. Но оставаться в этом опустевшем месте было больно, поэтому я ушла.

Весь южный квартал самурайских резиденций сгорел дотла. Пожар, не похожий ни на один из предыдущих, в конце концов утих. Вслед за ним остались лишь руины. То, что осталось, нельзя было назвать Эдо. Не осталось и следа от места, где я выросла. Казалось, будто огонь растоптал даже мои воспоминания о нём.

Я шла бесцельно. В какой-то момент я заметила толпу зевак, которые смотрели на меня и дрожали. Я задалась вопросом, почему они дрожат. Затем я снова задумалась, как я вообще осталась жива, будучи раздавленной обломками и охваченной пламенем.

— Эй, смотри…

— Красные глаза…

— Как думаешь?..

— Без сомнения.

Они испуганно шептались, наблюдая за мной, их глаза были полны отвращения.

Слушая их, я поняла, что люди становятся демонами, когда поддаются негативным эмоциям, таким как зависть, ненависть или отчаяние. Должно быть, поэтому.

Я потеряла отца, мать, дом, даже дорогие мне воспоминания об этом месте. А теперь…

— Разве эта девочка не демон?

Я потеряла саму себя.

И я побежала. Я убежала от всего этого.

Понятия не имею, сколько прошло времени. Убежав из Эдо, я скиталась с места на место, словно плыла по воде, бесцельно и безвольно. Возврата для меня не было. Моего сада больше не было. Я могла видеть его только в мимолётных снах.

Тёплые пятна, залитые солнечным светом. Мать и отец. Счастливые дни, когда я ещё могла улыбаться. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я всё ещё живо видела всё это — мой сад счастья, ставший ещё прекраснее теперь, когда он был лишь воспоминанием.

Мама…

Папа…

Я прожила свою жизнь, вечно вспоминая о том, что потеряла.

Прошло десять лет. Я достигла зрелости.

Прошло двадцать лет. Я перестала стареть.

Прошло пятьдесят лет. Я смешалась с людьми и жила без цели.

Мои страдания длились вечно, но десятилетия, тем не менее, проносились мимо.

Я уже не могла вспомнить лицо отца, ни голос матери. Прошло так много времени, что их память поблекла. Но когда я закрывала глаза, я всё ещё видела те ушедшие счастливые дни.

Прошло ещё больше времени. Ни следа от тех времён не осталось во мне, только печаль. Время продолжало проходить мимо меня, пока я жила, связанная тем, что потеряла. Я больше не хотела жить. Но я боялась умереть и позволить воспоминанию о тех двух фигурах, окутанных пламенем, исчезнуть, поэтому я продолжала жить, просто по инерции. Я не знала, сколько сотен лет длится жизнь демона, но уж точно не вечно.

Примерно на сотом году моей жизни что-то изменилось.

Я вернулась в Эдо впервые за долгое время. Никого из моих знакомых не осталось. Сами улицы преобразились до неузнаваемости. Я обнаружила, что естественным образом иду к южной части самурайского жилого района. Ведомая тоской по дому, я шла и шла, пока наконец не достигла его — места, где я когда-то жила.

— А…

Теперь там стояло прекрасное поместье. Это был не мой старый дом, конечно. Район был восстановлен после большого пожара. Теперь здесь жила другая семья. Это место больше не было для меня. Я знала, что приходить сюда бессмысленно. И всё же, я так хотела верить.

— …Мама… папа…

Не в силах сдержать слёзы, я заплакала. Казалось, сам мир отверг меня. Пустота заполнила моё сердце, когда я поняла, что для меня действительно ничего не осталось, и я уцепилась за последнее, безнадёжное желание.

Я хочу домой. Я хочу домой. Я хочу домой. Я хочу домой. Я хочу домой.

Я вспоминала свой сад счастья, дни, проведённые с матерью и отцом, улыбаясь беззаботно.

Всё, чего я хотела, — это вернуться в те времена.

— А?..

И тогда всё изменилось. Прежде чем я осознала, солнце село, и наступили сумерки. Поместье передо мной теперь лежало в руинах.

— Что происходит?..

Я не понимала, что случилось. У меня было так много вопросов. Но поместье показалось знакомым, и я прошла через ворота. Мои ноги двигались сами по себе. Я направилась налево и поспешила прямо в сад.

И вот я достигла его.

Я огляделась и увидела небольшой пруд и чарующие цветущие нарциссы. В воздухе витал изысканный, сладкий аромат. Густой запах цветов был достаточен, чтобы у меня закружилась голова.

Я услышала всплеск. Должно быть, в пруду были кои.

Я знала это место. Как я могла не знать? Это был дом, в котором я родилась. Мой далёкий сад счастья.

— Ого. Кто-то сегодня полон энергии.

Внезапно на веранде сидели два человека. Я думала, что забыла их, но узнала сразу.

— Мама… папа…

Лицо моего отца было как всегда строгим, но его взгляд был таким нежным. Они говорили голосом, который звучал ностальгически.

— Я смотрю, смотрю.

— Она стала лучше отбивать эту штуку, тебе не кажется?

«Что вы говорите?» — подумала я, затем посмотрела на свои руки. Они снова были маленькими, как в детстве, и в них был мяч, который я потеряла.

Я не имела ни малейшего понятия, что происходит. Но это было неважно. Мгновение, которое я потеряла, вернулось. И ничто другое не имело значения.

Я отбивала мяч, чтобы вернуть своё прошлое, чтобы уцепиться за этот сад счастья. У меня был мяч, который купил мне отец, и я была окружена цветами моей матери. Мне больше ничего не было нужно.

Я буду петь свою считалочку и отбивать мяч вечно, если придётся.

Я плыла в тумане. Даже сейчас я оставалась в своём саду счастья.

…Дни становятся старыми сказками; тоскуй по всему, что не могло длиться.

***

Цветочный аромат опьянил Наоцугу, на короткий миг спутав его чувства. В этот миг он увидел странный сон — сон, охватывающий половину жизни девушки, которую он никогда прежде не видел.

Стоя на коленях, он дважды, а затем и в третий раз тряхнул головой, чтобы привести себя в чувство. Затем он огляделся и обнаружил, что находится не в комнате своего старшего брата. «А?..» Комната выглядела похожей, но всё, от мебели до мелких предметов, было немного другим. «Что происходит?» Поражённый, он лихорадочно соображал и кусал большой палец.

— Похоже на старинный самурайский дом.

— Ого?! — Внезапно услышав голос поблизости, Наоцугу отшатнулся на несколько шагов. Рядом с ним, незаметно для него, появился мужчина ростом почти в шесть сяку. — Г-господин Дзинъя?

— Но его устройство отличается от поместья Миура. Кажется, мы забрели в место, которое не совсем комната твоего брата. — Дзинъя бросил острый взгляд вокруг, замечая несоответствия.

Однако Наоцугу был больше обеспокоен другим.

— …Эм, господин Дзинъя?

— Да?

— Я мог бы поклясться, что до сих пор вас со мной не было… Так как?.. — Наоцугу был уверен, что вошёл в комнату своего старшего брата один и что никто за ним не входил. Так как же Дзинъя оказался здесь? Словно появился из ниоткуда.

Дзинъя ровным тоном ответил:

— А. Я использовал небольшой трюк. Не беспокойся об этом. — Этот трюк он практиковал до тех пор, пока не смог использовать его в своей обычной форме. Он, похоже, не собирался делиться этим трюком с Наоцугу, вместо этого продолжая:

— Оставим это, ты видел это только что?

— Что видел?

— Пожар. Девушку, которая стала демоном и ушла странствовать. Её дом, который невероятным образом появился снова.

Глаза Наоцугу расширились. Это были именно те вещи, которые он видел несколько мгновений назад в своём странном сне.

— Я видел. Вы тоже?

Дзинъя кивнул. Удивление Наоцугу улеглось и сменилось беспокойством.

— Если мы оба это видели, то…

— Должно быть, это был не сон наяву.

Теперь стало ясно, что они оказались в центре чего-то сверхъестественного. Холодная дрожь пробежала по спине Наоцугу, но Дзинъя был как всегда спокоен, возможно, привыкший к подобным ситуациям. Однако его голос, казалось, был немного более довольным, чем обычно.

— Мы нашли его.

— Что вы имеете в виду?

— Разве ты не помнишь? Мы ищем демона, живущего в месте за пределами человеческого мира, точно как показал нам сон.

Наоцугу вспомнил догадки Дзинъи. Ронин предсказал это. Его старший брат сказал, что уходит повидать свою дочь. Возможно, эта дочь была демоном, и брата Наоцугу унесли в место, не совсем являющееся человеческим миром, а это значит…

— Вы думаете, моего брата забрали сюда? — спросил Наоцугу.

— Я не знаю, забрали его или он пришёл по своей воле, но да.

Наоцугу сглотнул. После долгих поисков он наконец-то приближался к развязке. И всё же ему было интересно, откуда Дзинъя столько знает. Какой бы странной ни была ситуация, обширные знания ронина были не менее странными. Наоцугу спросил:

— Но как вы узнали? Что навело вас на мысль, что мой брат не в человеческом мире? Я имею в виду, вы, конечно, были правы, но я просто не могу понять, как вы пришли к такому выводу.

Даже не повернувшись, чтобы посмотреть на него, Дзинъя просто сказал:

— Я кое-что знаю о цветах, — и вышел из комнаты.

— Эм, куда вы идёте?

— Нет смысла стоять здесь. Я немного осмотрюсь.

— О. Хорошо, я тоже пойду.

Они вместе пошли по коридору. Снаружи были сумерки. Конец коридора был слишком тёмным, чтобы что-то разглядеть. Всё это место было совершенно жутким, тем более от осознания, что это дом демона.

Деревянные половицы выглядели изношенными, но не скрипели под ногами. Устройство дома было, как сказал Дзинъя, в старинном стиле, который был распространён для самурайских резиденций в прошлом. Однако планировка не сильно отличалась от резиденции Миура, поэтому им удалось добраться до входа, не заблудившись.

Они вышли на улицу и увидели над головой тёмное небо. Сумрачная темнота была мрачной, но в то же время идеально соответствовала стилю этого дома. Ворота, стоявшие перед ними, были внушительными, что означало, что самураи, которые когда-то жили здесь, вероятно, были высокого ранга.

— Хм… Эта задвижка не поддаётся. — Наоцугу попытался открыть ворота, чтобы проверить, могут ли они выйти, но безуспешно. Они оказались в ловушке внутри поместья.

Дзинъя тоже попробовал задвижку, но и он не смог её сдвинуть. Задвижка не выглядела такой уж тяжёлой, но почему-то заклинила.

— Похоже, мы не можем просто так взять и уйти, — спокойно сказал он. Он, по слухам, Хранитель-яся, казалось, обладал стальными нервами. В отличие от растерянного Наоцугу, Дзинъя анализировал ситуацию и думал. Вслух он размышлял:

— Та молодая девушка, которую мы видели, вероятно, причина этого. Возможно, у неё есть сила, которая позволяет ей ловить вещи в ловушку… Нет, это не объясняет предыдущий сон наяву.

Наоцугу был в растерянности и ещё больше запутался при упоминании о силах. Он не хотел быть обузой, но не мог не спросить:

— Простите, что это за сила?

— Демоны пробуждают в себе силу после ста лет жизни, хотя некоторые делают это и раньше. Эти силы могут быть какими угодно, от предвидения будущего до невероятной мощи, и различаются от демона к демону; но любой демон с силой называется высшим демоном.

— Значит, вы думаете, что та девушка, которую мы видели в том сне наяву, создала это место с помощью своей силы?

— …Возможно.

— Вы не кажетесь таким уж уверенным.

— Я просто не могу точно определить, какая сила позволила бы ей вызвать всё это. В любом случае, мы не сможем выбраться, не выяснив, в чём заключается сила демона, или не уничтожив источник.

Дзинъя снова погрузился в глубокие размышления, и на этот раз Наоцугу воздержался от того, чтобы его беспокоить, и огляделся по сторонам. Как бы жалко это ни было, он ничем не мог помочь, кроме как сохранять бдительность. Он внимательно наблюдал, стараясь не упустить ни одной детали, но вокруг не было никакого движения — даже ветра. В этом месте царила мёртвая тишина. Он никогда раньше не слышал такой тишины. Было так тихо, что он слышал звон в ушах.

И вдруг, откуда-то издалека, донеслось слабое эхо. Звук раздавался с постоянным ритмом и был таким тихим, что слился бы с фоном, если бы не полная тишина поместья.

Бум… бум…

— Господин Дзинъя.

— Да?

— Вы это слышите?

Дзинъя был так сосредоточен на своих размышлениях, что не заметил, пока Наоцугу не указал на это.

Бум… бум…

Звук раздавался с равными интервалами.

…Два, дом отступает, пока не исчезнет.

За этим последовал звук поющейся считалочки. Услышав это, они поняли, что первый звук — это звук отскакивающего мяча.

Наоцугу начал дрожать. Поющий голос был тем же, что и голос, который он слышал ранее в комнате своего старшего брата. Детская песня, юная и звонкая, казалось, звала его в мир иной.

— Похоже, хозяин поместья приглашает нас. — Дзинъя пошутил, усмехнувшись и положив левую руку на ножны. Он прижал большой палец к гарде меча, готовый в любой момент ослабить её. Воздух был напряжён от понимания, что им предстоит столкнуться с демоном.

— Звук доносится из сада, — сказал Наоцугу.

— Пойдём?

Они кивнули друг другу и пошли. Они повернули налево, затем пошли дальше, пока не достигли его — сада, покрытого цветами, точно такого же, как они видели в своём сне наяву. В центре сада стоял мужчина крепкого телосложения и юная девушка с мячом в руках.

— Брат! — глаза Наоцугу широко распахнулись. Он нашёл своего пропавшего старшего брата. В тот момент, когда он понял, что это он, Наоцугу побежал вперёд.

У него снова закружилась голова. Аромат цветов одолевал его, и он споткнулся. Сознание угасало, и двигаться становилось всё труднее. Но он должен был продолжать пытаться. Он был так близко.

Зрение затуманилось, и вид впереди стал тёплым.

***

— Ты давно здесь?

Миура Саданага Хёма опустился на одно колено, чтобы быть на уровне глаз маленькой девочки. В руках у неё был мяч.

— Больше ста лет.

— Больше ста лет?! Ну, это уже что-то.

Девочка выглядела не старше пяти или шести лет. Трудно было поверить, что ей может быть больше ста, но, как ни странно, он не думал, что она лжёт.

— И всё это время ты была здесь одна?

Девочка бесстрастно кивнула. В её глазах не было никаких эмоций. Она мёртвой хваткой вцепилась в мяч, почти отчаянно.

— Я же тебе говорила, да? Для меня больше нет пути назад. Я застряла в этом месте.

Саданага понятия не имел, сколько времени прошло с тех пор, как он сюда попал. Его привлекла сюда считалочка. Сначала он боялся, но вскоре его заинтересовала поющая девочка, и время пролетело незаметно.

Вначале девочка мало рассказывала о себе. Но он упорно продолжал с ней разговаривать, и она постепенно начала открываться. Она рассказала ему о том, что она — демон, потерявший родителей, о тайне этого поместья, о том, что она была здесь одна более ста лет, и о многом другом.

Появление Саданаги в этом месте было случайностью, и он ни в коем случае не был здесь заперт. Его дом каким-то образом был связан с этим местом, что позволило ему забрести сюда. Он понимал, что девочка не виновата, и не питал к ней злых чувств.

— Тебе скоро нужно уходить. Если ты останешься слишком долго, ты тоже потеряешь место, куда можно вернуться.

Девочка не была особенно гостеприимна к Саданаге. Как хозяйка поместья, она могла легко отправить его обратно в мир людей, когда захочет, и при каждой возможности убеждала его вернуться. По крайней мере, так она утверждала. Но Саданага каждый раз отказывался от её предложений и настаивал на том, чтобы остаться. Даже сейчас он притворился, что не слышит её, и вместо этого бездумно любовался цветами.

— О, какие красивые цветы. Я ничего не знаю о цветах, но могу сказать, что эти — очень красивые. Как называется вот этот?

Глаза девочки были лишены эмоций, но когда её о чём-то спрашивали, она отвечала.

— …Волчеягодник.

— Вот как? У него приятный горьковато-сладкий запах. Держу пари, на вкус он тоже неплох. Чёрт. Надо было захватить с собой сахар, — пошутил он, заставив девочку едва заметно улыбнуться. Он улыбнулся ей в ответ и сказал:

— А, вот так. Ты наконец-то улыбнулась.

Он не был заперт в её саду счастья, но остался из-за беспокойства за неё. Если он уйдёт, девочка снова останется одна, и её ждёт лишь ещё большее одиночество вдобавок к её ста годам уединения. У него не хватило духу оставить её на такую участь.

— Достаточно. Тебе следует уйти. — Возможно, смутившись, что её застали за улыбкой, девочка сделала лицо ещё более бесстрастным и снова настояла на том, чтобы он ушёл.

Он снова притворился, что не слышит.

— Интересно, что я буду делать на обед. Не хвастаясь, но я готовлю отменную собу. Да, соба — это хорошо.

— Послушай меня. — На этот раз она не собиралась так легко его отпускать. Она говорила сильным тоном, немыслимым для маленькой девочки, не допуская дальнейших дурачеств. — У тебя есть семья, к которой нужно вернуться. Не стоит терять их только потому, что ты испытываешь ко мне какое-то сочувствие.

— Но…

— Мне хорошо здесь, в моём саду счастья. Я могу быть здесь с матерью и отцом. Без тебя мне будет хорошо. Если уж на то пошло… ты мешаешь.

В её словах была скрыта доброта. Она говорила это ради него, и он это понимал. Она же, с другой стороны, казалось, не понимала, почему он так упрям.

Немного раздосадованный, он тихо вздохнул. Эта девочка ничего не понимала. Какой мужчина уйдёт, услышав такое?

— Думаю, ты кое-что неправильно понимаешь. Дом — это не то место, где семья; где твоя семья, там и дом. Если ты не можешь улыбаться в этом месте, то это определённо не твой дом.

— Что ты говоришь?

— Я говорю, что тебе здесь не место. Ты и сама это уже понимаешь, не так ли?

— Это… — Девочка замолчала.

Чувствуя, что был слишком строг с ней, он в знак извинения нежно погладил её по голове.

— Хорошо, как насчёт такого: если ты уйдёшь из этого места, то и я уйду.

— Я не могу.

— И почему это?

— У меня нет другого дома, кроме этого сада.

— Тогда живи со мной. Ты можешь жить в доме моей семьи. Подожди, может, нам лучше жить одним. Да… Как насчёт того, чтобы ты стала моей дочерью? Я покину свой дом, и мы вдвоём сможем жить где-нибудь ещё, как захотим.

Ему показалось, что сама идея неплоха, но она всё равно отказалась.

— Я не могу покинуть это место. И я не думаю, что смогу видеть в тебе отца.

— Эх, отвергли. Ну что ж. Дай мне знать, если передумаешь. — Саданага не очень любил серьёзные разговоры, поэтому говорил шутливо. Девочка, однако, казалась немного разочарованной. Поняв свою ошибку, он сделал лицо строгим и посмотрел ей в глаза. — Но я серьёзно. Если когда-нибудь наступит день, когда ты сможешь думать обо мне как об отце, я уйду с тобой из этого места.

Его искренность дошла до неё. Через мгновение она сказала:

— Этот день никогда не наступит, — и с обидой отвернулась. Её щёки, однако, были немного красными.

Он рассмеялся над её детской выходкой и сказал:

— Значит, решено. Я останусь с тобой здесь навсегда. — Затем он весело улыбнулся и…

***

…он исчез в мгновение ока.

— Брат? — позвал Наоцугу, но его брат исчез. Он изо всех сил пытался понять, что только что произошло.

К тому времени, как он и Дзинъя добрались до центра сада, там никого не было… Нет. Присмотревшись, он увидел, что девочка с мячом всё ещё там, неподвижно стоя.

— Здесь никого больше нет, и вообще ничего нет, — пробормотала девочка, ни к кому не обращаясь. Её юный голос был звонким и чистым. Она выглядела как маленькая кукла, и у неё были красные глаза.

— Где мой брат? — спросил Наоцугу.

Глаза девочки немного потемнели от этого вопроса. Было ясно, что она — причина всего этого. Но Наоцугу, с его мягким нравом, не поднял на девочку руку. Он лишь снова спросил напряжённым голосом:

— Где он?

Она по-прежнему не отвечала, лишь мрачнела всё больше. Не в силах вынести её молчания, он упал на колени и припал лбом к земле.

— Пожалуйста, верни мне моего брата. Я умоляю тебя. — Для самурая было позорно простираться перед кем-то. Но он сделал это, умоляя, с дрожащими плечами.

Тем не менее, она ничего не сказала. На самом деле, казалось, она сама сдерживала слёзы.

— Достаточно, — сказал Дзинъя, не в силах больше безучастно смотреть. Он протянул руку и коснулся плеча Наоцугу, на что самурай вспылил.

— Нет! Ты же сам видел, не так ли?! Он был здесь! — Наоцугу не мог остановиться, когда был так близко. Он был в отчаянии, наконец-то найдя твёрдую зацепку после столь долгого времени.

Дзинъя покачал головой и сказал:

— У цветов есть определённые сезоны цветения.

— …О чём ты говоришь? — озадаченно спросил Наоцугу.

Дзинъя продолжал, не обращая на него внимания. То, что последует, будет касаться сути дела. Ему нужно было, чтобы Наоцугу услышал эти слова, нравится ему это или нет.

— Ты сам сказал мне, что нашёл нарцисс в комнате своего брата, помнишь? Именно это заставило меня подумать, что господина Саданагу унесли за пределы нашего мира.

— Ну и что? — раздражённо и растерянно крикнул Наоцугу.

Дзинъя монотонно произнёс:

— Нарциссы — зимний цветок.

Время для Наоцугу, казалось, остановилось.

Нарциссы — это цветок, который цветёт с зимы до весны. Однако те, что цветут весной, обычно имеют крупные лепестки. Нарциссы с мелкими лепестками, которые Наоцугу показал Дзинъе, были раннецветущими, то есть цвели зимой.

— Ты сказал, что твой брат пропал ранней весной. Сейчас осень… так откуда твой брат мог взять нарцисс?

Саданага отсутствовал с ранней весны до осени, что означало — по стандартной логике — что он никак не мог достать маленький нарцисс. Но один такой цветок был безошибочно найден в его комнате, что приводило только к одному выводу: он забрел в мир, где времена года сменялись иначе, чем в человеческом мире.

— Но… мой брат был здесь.

— Да. Он был здесь.

— Что ты говоришь?

— Мне пришлось рассмотреть, как господин Саданага мог получить нарцисс. Единственная возможность, которая пришла мне на ум, заключалась в том, что он отправился в место, созданное силой демона, где время текло иначе, чем в человеческом мире. Это я предсказал. Но… посмотри. Цветы, которые цветут сейчас, — это волчеягодник. — Он должен был сообщить Наоцугу правду, какой бы жестокой она ни была. Дзинъя взялся за эту просьбу, твёрдо намереваясь раскрыть дело, но правда заключалась в том, что дело уже давно было закрыто. — Моим первым предположением было, что это мир, где нарциссы цветут вечно, место, где время каким-то образом остановилось… но я был неправ. Волчеягодник знаменует начало весны, а значит, время здесь течёт, просто с другой скоростью, чем в человеческом мире. Вот как Саданага получил нарцисс вне сезона.

Проблема была в том, как быстро здесь текло время. Если медленнее, то на этом всё. Но если верить словам девушки, то здесь никого и ничего не осталось.

Дзинъя продолжил:

— По всей вероятности, в этом мире…

— Этот мир движется гораздо быстрее, чем мир людей, — закончила его слова девушка, наконец-то снова заговорив.

Его догадка была верной. Время здесь текло быстрее, чем снаружи. Искать Саданагу больше не было смысла.

— То, что вы видите здесь, — это то, что когда-то было потеряно, сад счастья моего юного «я»… — Девушка говорила тихо, её голос нёс в себе лёгкую нотку одиночества. — Спустя сто лет я пробудила в себе силу — силу создавать сад счастья, который у меня когда-то был. Однако…

— Ого. Кто-то сегодня полон энергии.

Внезапно на веранде сидели два человека.

— Я смотрю, смотрю.

— Она стала лучше отбивать эту штуку, тебе не кажется?

Они выглядели как гармоничная пара. Но в следующее мгновение они исчезли без следа, как будто их там и не было.

— Моя сила называется Сновидец. Она позволяет мне создавать миниатюрный мир, чтобы вновь пережить свои воспоминания. Но это всё, на что она способна. Она не может удерживать вещи внутри. Она лишь позволяет мне вспоминать прошлое.

Другими словами, пара только что, сны наяву ранее и Саданага несколько мгновений назад — всё это было из её воспоминаний. Её сила позволяла ей воспроизводить свои воспоминания так, чтобы их могли видеть другие.

Она упомянула, что не может покинуть это место, но это было не в буквальном, физическом смысле. Вместо этого, она не могла расстаться со своими счастливыми воспоминаниями. Саданага не был заперт в этом месте; заперта была эта девушка, которая его создала.

— Время в этом мире течёт быстрее, чем снаружи, и те, кто остаются здесь, постепенно забываются другими. Чем дороже что-то, тем легче оно теряется. Воспоминаниям суждено быть смытыми потоком времени и забытыми. — Она смотрела вдаль глазами, полными печали. — Только я остаюсь, не в силах присоединиться к ходу времени.

Таковы были законы этого мира. Она могла сколько угодно переживать все свои счастливые воспоминания в своём саду счастья, но ей придётся оставаться в одиночестве. Даже если кто-то и забредёт сюда, он достигнет конца своей жизни задолго до неё и увянет. Её полные радости дни снова пройдут мимо неё.

— Тогда, мой брат?.. — голос Наоцугу дрожал. Если время здесь текло быстрее, чем в мире людей, если Саданага решил никогда не покидать это место, и если здесь никого не осталось, то… — Он?..

Девушка посмотрела Наоцугу в глаза и ответила:

— Здесь никого больше нет.

Всё было кончено с самого начала. С того момента, как он начал искать своего брата, тот уже давно ушёл.

— Этого… не может быть. — Наоцугу слабо опустил голову.

В этот момент в некогда безветренном саду подул сильный порыв ветра.

— Прощайте… Мне жаль. Я отняла у вас брата.

Ветер ревел, словно скорбя. Лепестки цветов срывались и взлетали в воздух. Словно поглощённые небом, лепестки поднимались. Как песок, всё поместье начало терять свою форму.

— И спасибо. Это благодаря Хёме я свободна.

Всё начало исчезать. Сад счастья подходил к концу. Это было ясно.

— Не волнуйтесь. Когда вы очнётесь, вы вернётесь туда, где были. — Она проявила нежность, необычную для её юного вида.

Девушка никогда не собиралась никого здесь удерживать. Появление Саданаги было не более чем случайностью, и она никогда не собиралась вредить Наоцугу и Дзинъе. Возможно, их впустили сюда только для того, чтобы она могла извиниться.

— Что ты будешь делать теперь? — спокойно спросил Дзинъя, наблюдая, как мир вокруг него рушится. Он спросил из простого любопытства, желая знать, какое будущее ждёт девушку, которая поддалась отчаянию и стала демоном.

— Я пойду куда-нибудь, где не здесь. — В её звонком, чистом голосе не было и намёка на прежнее одиночество. — У меня нет причин возвращаться в этот пустой сад счастья. Не теперь, когда Хёма — мой отец.

— Ты уверена? Разве это место не важно для тебя?

— Было. — Она тепло улыбнулась. — Но я уже достаточно повспоминала о прошлом. Хёма отдал свою жизнь, чтобы попытаться дать мне место, так что я решила оставить это место позади. Потому что я хочу быть его дочерью.

— Понимаю. Ты собираешься выполнить своё обещание господину Саданаге?

— Да. Так я смогу сказать, что горжусь тем, что у меня такой отец.

«Теперь я счастлива. Я многое потеряла в своей жизни, но у меня появился второй отец, который очень меня любил».

Она подарила им последнюю прелестную улыбку, прежде чем цветочный мир растворился в сумерках, а затем…

Ничто.

И так сад счастья подошёл к концу.

…Настанет день, все слёзы высохнут; теперь, наконец…

Некоторые сравнивали сияние вечернего неба с сиянием огня. Красноватое небо, когда солнце опускалось за горизонт, было по-своему прекрасно, но сейчас — после пробуждения — Наоцугу был рад, что оно исчезло. Мягкость сумерек в этот момент была гораздо желаннее, чем яркий оранжевый цвет, напоминающий пламя.

— Мы вернулись… — пробормотал Наоцугу.

Они были в саду. В саду поместья Миура.

Уже стемнело. Лишь слабое красное пятно было видно на западе, где садилось солнце. Представляя этот свет как последние угольки угасающего пламени, Наоцугу почувствовал, как на сердце стало немного тяжелее.

— Как думаешь, та девушка всё это время жила в нашем доме?

— Это не совсем так. Лучше думать о миниатюрном мире, который она создала, как о месте, отдельном от нашего. Не знаю как, но ваш дом был связан с тем, что был там.

Господин Саданага случайно пересёк границу, и…

— Не смог уйти… Или, скорее, решил не уходить.

Наоцугу закрыл глаза и увидел тёплую улыбку девушки. По чистой случайности она встретила мужчину, который сказал, что будет её отцом. Что заставило его остаться с ней? Наоцугу не мог этого знать. Но в конце концов, девушка улыбалась. Казалось, она, должно быть, освободилась от того, что её сковывало, а мужчина, должно быть, достиг своих целей.

В оцепенении Наоцугу смотрел на сад.

— Интересно, почему мой брат решил остаться там. — Саданага должен был понимать, что девушка — демон, и что время там течёт иначе. Так почему он решил остаться с ней даже ценой своего дома и семьи?

Вопрос Наоцугу мог быть не более чем размышлением вслух, но Дзинъя услышал его и, тем не менее, ответил.

— А кто сказал, что у него была причина?

Возможно, Саданага почувствовал сочувствие к девушке и решил остаться рядом с ней только из-за этого, даже зная свою судьбу. Дзинъя продолжил:

— Он мог решить остаться с ней просто так. В этом нет ничего невероятного. — Он понял, что и в его собственной жизни бывали моменты, когда просто быть рядом с кем-то было достаточно, чтобы сделать его счастливым.

Наоцугу молчал, то ли не принимая ответа Дзинъи, то ли просто не находя, что сказать. Дзинъя последовал его примеру и тоже молчал, вместо этого оглядывая освещённый сумерками сад. Цветы не цвели. Поскольку была осень, любой цветок здесь давно бы увял. Этот сад казался сейчас таким неуместным, ведь всего несколько мгновений назад он был в саду, полном цветов. Возможно, это поместье, в котором он находился, было построено на месте дома, сгоревшего давным-давно. Эта мысль сделала сад ещё более унылым.

— Давно ушедший сад счастья, да… — задумчиво произнёс он.

То, что было потеряно, в памяти любимо ещё больше. Но нельзя забывать, что потерянное остаётся потерянным. Сколько бы мы ни желали, оно не вернётся. Девушка потеряла всё и поддалась отчаянию, став демоном, но даже тогда она могла лишь тосковать по утраченному счастью.

Но её жизнь на этом не закончилась. Саданага желал, чтобы она была свободна, и она приняла его желание и использовала его, чтобы наконец покинуть сад счастья, в котором она себя заперла.

Что-то шевельнулось в груди Дзинъи. Возможно, это была зависть. У девушки и Саданаги была сила, которой у него самого не было. Они были сияющими, настолько, что ему пришлось отвести взгляд на тусклые небеса.

Наблюдая, как небо медленно темнеет, он задавался вопросом, где сейчас эта девушка. Он так и не узнал её имени. Он позволил своим мыслям блуждать, представляя все места, где она могла бы быть.

В небе мигнула далёкая звезда. Дзинъя едва заметно улыбнулся приближающейся ночи.

5

— Я ПОТОМ ПОГОВОРИЛ с матерью.

На следующий день Дзинъя и Наоцугу встретились в «Кихээ», ресторане собы. Дзинъя сам предложил им снова встретиться там. Наоцугу, у которого была работа, в отличие от Дзинъи, пришлось выкроить время, чтобы ускользнуть из замка Эдо в середине дня.

Ни один из них ничего не заказал, довольствуясь лишь чаем во время разговора. В любом другом ресторане их бы строго попросили либо что-то заказать, либо уйти, но ни Офуу, ни владелец ресторана ничего подобного не сказали, вместо этого с некоторым беспокойством глядя на мрачного Наоцугу.

— Мне давно казалось странным, что она не помнит Саданагу, — продолжил Наоцугу. Когда он упомянул своего брата, он, казалось, стал ещё мрачнее. — Так что я попытался спросить её о нём, на этот раз спокойно, и узнал, что она на самом деле никогда его не забывала. Он всё ещё смутно был в её памяти. Просто, для неё, Саданага покинул дом более двадцати лет назад. Она больше не считала его членом семьи Миура, так что, по этой логике, я был единственным сыном.

Изгнание не было чем-то необычным для сына, покинувшего самурайский дом и никогда не вернувшегося. Можно сказать, что его мать была права. Но это, конечно, не утешало Наоцугу. Скорее, праведность этого поступка лишь усиливала его горечь.

Он продолжил:

— У меня такое чувство, что она ощутила такой же ход времени, как и мой брат в том другом мире, возможно, потому что она так хотела его забыть. Воспоминание о сыне, покинувшем дом, было для неё слишком болезненным. — Память о нём была слишком тяжела, поэтому она просто забылась. Вот истинная причина, по которой все, кто оставался в том другом мире, были забыты: не из-за силы демона, а из-за человеческой природы.

— Страшно подумать, что даже собственная семья может забыть кого-то, если пройдёт достаточно времени. Я уверен, что и я однажды забуду своего брата и буду жить так, будто его никогда не существовало… Люди — такие печальные существа, не так ли?

Жить с мыслью о потерянном счастье было больно. Вот почему люди легко забывают то, что когда-то было дорого. В каком-то смысле, сила той девушки могла быть самим воплощением этого аспекта человечества.

Наоцугу замолчал, и воцарилась тишина. В этой тишине он, казалось, что-то вспомнил и сказал:

— Ах да, ещё кое-что. Я сегодня утром просмотрел некоторые записи в замке, и, похоже, давным-давно в районе южных самурайских резиденций действительно был большой пожар. Пожар, в котором та девушка всё потеряла, был настоящим. — Он вытащил несколько записок и начал читать с них, объясняя. — В третьем году эры Мэйрэки, двести лет назад, большая часть Эдо сгорела в так называемом Великом пожаре Мэйрэки… более известном как Пожар длинных рукавов или Пожар Маруяма. Это был беспрецедентный для своего времени пожар, который сжёг почти всё в пределах внешнего рва, а также главную башню замка, многие дома феодалов и половину городской территории.

— Если подумать, главная башня замка сгорела в том сне наяву.

— Верно. Можно с уверенностью сказать, что то, что пережила та девушка, был Великий пожар Мэйрэки.

Наоцугу разложил записки на столе. По самым скромным подсчётам, в Великом пожаре Мэйрэки погибло не менее тридцати тысяч человек. Такая катастрофа, которая разбила бы сердце молодой девушки. Словами не описать ужас этого события, но оба чувствовали, что теперь они немного лучше понимают, через что прошла та девушка.

— Восстановительные работы начались после пожара, и поместье Миура было построено на ранних этапах этого процесса. Это всего лишь моя догадка, но у меня есть чувство, что земля, на которой стоит поместье Миура…

— …Это земля, на которой жила та девушка до пожара.

Наоцугу кивнул.

— Значит, вы тоже так думаете? Это бы объяснило, почему мой дом был связан с её миром.

— Объяснило бы. Хотя это довольно удивительное совпадение.

— Действительно, удивительное совпадение. Было бы неплохо приукрасить это и сказать, что им было суждено встретиться, но факт остаётся фактом: я потерял из-за этого своего брата…

Хотя он знал, что в этом нет вины девушки, Наоцугу — и семья Миура в целом — потеряли члена семьи. Часть его не могла простить её за это. Он вздохнул с ноткой печали.

Однако Наоцугу был не единственным, кто был разочарован таким исходом. Дзинъя так и не смог ничем помочь. Инцидент закончился ещё до того, как он принял просьбу. Стыдясь своей бесполезности, он глубоко склонил голову.

— Мне жаль, господин Миура. Я ничего не смог для вас сделать.

Глаза Наоцугу широко раскрылись от удивления, и он тут же покачал головой.

— Прошу вас, поднимите голову. Это я должен здесь извиняться. — Его голос был на удивление спокоен.

Дзинъя поднял голову и встретился с ним взглядом. В его взоре не было упрёка, а скорее нотка удовлетворения.

Наоцугу продолжил:

— К лучшему это или к худшему, но мой брат был человеком с сильной волей. Именно по этой причине он смог оставить свою семью и решил спасти ту девушку. Хотя я и не могу до конца понять его мотивы, он сделал то, чего действительно хотел, и это всё, что имеет значение. — Он гордо улыбнулся, как наивный ребёнок, ничего не знающий о мире. Тем не менее, его чувства дошли до Дзинъи. — До самого конца мой брат оставался человеком, которого я уважал. Просто знать это для меня достаточно.

Дзинъя почувствовал решимость Наоцугу, словно тот решил прожить жизнь, достойную памяти своего брата, жизнь, которая не принесла бы ему стыда.

— Мне пора возвращаться на работу. Берегите себя. — Наоцугу направился к выходу, так и не заказав ничего.

Офуу, которая до сих пор молчала, окликнула его сзади.

— Эм, господин Миура?

— Да?

— Ваш брат — замечательный человек. Даже если никто его не помнит… тот факт, что он отдал всё, чтобы помочь одной девушке, невероятен.

По щеке Наоцугу скатилась слеза. Даже если его брат был забыт, в мире всё ещё был кто-то, кто ценил его поступок. Разве это не было доказательством того, что выбор его брата был правильным? Не моргая, Наоцугу сказал:

— Действительно. Я очень горд называть его своим братом.

Его улыбка была лучезарной, очень похожей на весёлые улыбки Саданаги.

Наоцугу покинул «Кихээ», оставив заведение в тишине. Спустя мгновение Офуу глубоко склонила голову.

— Спасибо за вашу помощь, Дзинъя-кун.

— Да, спасибо, Дзинъя-кун. Господин Наоцугу выглядит так, будто у него камень с души упал. — Владелец ресторана последовал примеру своей дочери и поблагодарил Дзинъю.

Не в силах принять их благодарность, Дзинъя коротко ответил:

— К сожалению, я ничем не помог. Я никого не спас и не убил ни одного демона.

— Ну, с этим ничего не поделаешь, не так ли? — сказал владелец ресторана. — По крайней мере, господину Наоцугу больше не нужно искать своего брата, благодаря вам. Разве этого не достаточно?

— Хотелось бы надеяться.

Наоцугу и владелец ресторана, казалось, смирились с исходом этого инцидента. Дзинъя же, напротив, чувствовал, что многое осталось нерешённым. На его лбу появились морщины.

— Что-то на уме? — спросил владелец ресторана.

— …Да, на самом деле. У меня всё ещё есть сомнения по поводу этого инцидента.

— О, неужели? Например?

Видя, как мужчина притворяется невеждой, Дзинъя вздохнул, а затем сделал лицо бесстрастным.

И снова Дзинъя почувствовал, что в этом деле многое осталось нерешённым. Пока все его сомнения не будут развеяны, нельзя будет считать, что всё по-настоящему закончилось. Настало время разгадать истинную тайну.

— Например, — начал он, — девушка-демон, которую мы встретили, называла брата господина Миуры «Хёма», но я мог бы поклясться, что его звали Миура Саданага.

Владелец ресторана посмотрел на Дзинъю с недоверием, словно был потрясён, что ронин не знает такой очевидной вещи. С некоторым раздражением он сказал:

— Э-э, Дзинъя-кун? Я почти уверен, что Хёма — это его личное имя.

В Стране Восходящего Солнца, а также в династии Цин, было широко распространено религиозное верование, что истинное имя человека связано с его душой. Из-за этого стало обычным скрывать своё истинное имя и принимать публичное имя для повседневного использования. Полное имя Саданаги было Миура Саданага Хёма — Саданага было его официальным публичным именем, а Хёма — личным.

В то время было принято, что только члены семьи и господин могли называть кого-то по личному имени. Для кого-либо другого использовать личное имя было серьёзным нарушением, поскольку считалось, что знание истинного имени равносильно знанию истинной сущности владельца, а произнесение истинного имени означало осуществление контроля над самим существом его владельца. Этот обычай, известный как табу на имена, был распространён во многих регионах, не только в Японии.

— Правда? — сказал Дзинъя. — Но я думал, что личное имя самурая было известно только его господину?

— Нет-нет, было бы странно, если бы семья тоже не знала. Тот факт, что та девушка называла брата господина Наоцугу Хёмой, был потому, что он разрешил ей это, как члену семьи. Вот и всё.

Это были слова, которых ждал Дзинъя. Его взгляд внезапно стал острым.

— Кстати, вы упоминали ранее, что матери господина Миуры часто приходилось ругать его за то, что он так увлечён мечами, верно?

— А? Эм… Думаю, да, говорил.

— Не могли бы вы напомнить мне, как она его ругала?

— Ну, я, полагаю, я… ах. — Владелец ресторана наконец понял, к чему ведут заострённые слова Дзинъи.

Точные слова, которые он сказал, как вспомнил Дзинъя, были: «Ни слова больше, Аримори!». Когда они говорили о шпильке для волос, владелец ресторана по ошибке использовал другое имя для Наоцугу — его личное имя, по всей вероятности. В разгар своей ностальгии владелец ресторана потерял бдительность.

Совершенно невозмутимо он попытался объяснить ошибку.

— О, это? Я просто дословно повторял то, что слышал от матери господина Наоцугу. Не придавай этому слишком большого значения. — Его самообладание, возможно, пришло с возрастом. К сожалению, одно самообладание не вытащит его из этой ситуации.

— Вот как? Я, на самом деле, однажды встречал мать господина Миуры. Она показалась милой. — Дзинъя полностью проигнорировал оправдание мужчины, чтобы похвалить мать Наоцугу. Владелец ресторана был в замешательстве, к чему клонит Дзинъя, но на самом деле Дзинъя был в нескольких шагах от того, чтобы вытянуть правду. Не то чтобы он сомневался в этой правде после предыдущей реакции мужчины.

— Ага. Вот как? — сказал владелец ресторана.

— Она была такой же, как и её сын — вежливой и учтивой, даже с таким ронином, как я. Она следила за своими словами и всегда обращалась к господину Миуре «Наоцугу», пока я был рядом.

Паника отразилась на лице владельца ресторана, но он знал, что уже слишком поздно. Как человек, который не сильно заботился о статусе своей семьи, он понятия не имел, как его мать вела себя перед посторонними.

Дзинъя продолжил:

— Не будете ли вы так любезны рассказать мне, откуда вы знали имя Аримори, имя, которое должны знать только члены семьи и господин?

Растерянность мужчины была очевидна на этом этапе. Гвоздь, можно сказать, уже был в крышке гроба.

Тем не менее, Дзинъя продолжал, не желая давать мужчине возможности что-либо объяснить.

— Господин Миура считает, что его брат умер от старости, но девушка-демон сказала только, что его больше нет в её мире. Демоны не могут лгать, но они всё же могут скрывать правду. Что наводит меня на мысль, возможно, брат всё ещё жив и вернулся в реальный мир?

Миура Саданага забрел в мир демона, провёл там более двадцати лет, а затем сумел уйти. Тем временем, в реальном мире, прошло меньше месяца. Теперь внезапно постаревший, Саданага не имел куда идти. Если бы он вернулся в поместье Миура, его семья, вероятно, не поверила бы, что он тот, за кого себя выдаёт, поэтому вместо этого он отправился в город. В городе он купил старое здание — деньги на которое он либо выручил от продажи того, что у него было при себе, либо из сбережений самого демона — и открыл ресторан собы.

— …Это, по крайней мере, моя теория. Если я что-то понял неправильно, не стесняйтесь меня поправить, господин Миура Саданага.

Владелец ресторана знал, что всё кончено, но предпринял последнюю отчаянную попытку.

— Время в мире демона текло быстрее, верно? Вы не думаете, что господин Саданага мог умереть там давным-давно?

— Этого не может быть, — сказал Дзинъя с абсолютной уверенностью.

— Почему вы так уверены? — с искренним интересом спросил владелец ресторана.

— Потому что в конце девушка улыбнулась. — Он вспомнил момент, когда сад счастья подошёл к концу. В его последние мгновения девушка, потерявшая всё, носила прекрасную улыбку. — Я не могу представить, что господин Саданага мёртв. Не тогда, когда она смогла так улыбнуться.

Часть её всегда будет тосковать по прошлому, но эта тоска теперь была затмлена чем-то большим. Её улыбка, полная счастья, была единственной подсказкой, которая понадобилась Дзинъе, чтобы понять, что Саданага жив.

***

— …Ладно, подловил. Но до чего же грязно ты играешь! Я никак не мог не выдать себя, когда ты так всё обставил. — Настаивать на том, что он не Саданага, после этого было бы равносильно отрицанию дочерней любви к нему. Он поднял руки в знак сдачи и спросил:

— И с каких пор ты меня раскусил?

— У меня были подозрения с самого начала, но я сложил всё воедино только после того, как всё закончилось. Меня беспокоил ряд странных вещей, таких как личное имя господина Миуры, или вот это. — Дзинъя достал шпильку для волос, которую получил от владельца ресторана, утверждавшего, что получил её в подарок от Наоцугу. — Было немного слишком странно, чтобы владелец ресторана собы получил в подарок вещь, специально предназначенную для ношения на мече. Вы получили это, когда были самураем, а не владельцем ресторана. Я прав?

— Совершенно верно. Аримори надоело смотреть, как я чешу голову руками, поэтому он дал мне это. — От самураев ожидалось всегда вести себя с достоинством, и почёсывание головы считалось в высшей степени неприличным. Однако чесать голову шпилькой для волос — инструментом, специально созданным для почёсывания головы без порчи причёски — было несколько менее неприлично. Это делало шпильку для волос вполне разумным подарком для самурая. — Но, как я уже говорил, мне она больше не нужна.

Больше. То есть, она была ему нужна до того, как он стал скромным владельцем ресторана собы. Мужчина на самом деле сказал Дзинъе большую правду ещё тогда, когда отдал шпильку, просто Дзинъя этого не заметил.

— Вы не собираетесь сказать господину Миуре? — спросил Дзинъя. — Он действительно равнялся на вас. Я уверен, он был бы счастлив узнать, что вы живы.

— Послушай, Дзинъя-кун… я просто незначительный парень. У меня не хватит сил управлять домом и заботиться о дочери, поэтому я выбрал то, что было для меня важнее из двух. В тот момент, когда я это сделал, я потерял всякое право называть себя человеком из семьи Миура, а также братом Аримори.

— Но всё же… это действительно лучший выход?

— Да. Я теперь просто владелец ресторана собы, и я не собираюсь это менять. Кроме того, Аримори не ребёнок. Он может стоять на своих ногах и без меня. Можешь оставить эту шпильку себе, кстати. Она мне больше не нужна. Можешь продать её или выбросить, если хочешь.

Дзинъя вздохнул и убрал шпильку, вызвав извиняющуюся усмешку у владельца ресторана. Несмотря на свою беззаботность, мужчина мог быть на удивление упрямым. Но, возможно, этого и следовало ожидать; если бы он не был таким непреклонным, он бы никогда не остался с той девушкой-демоном. В любом случае, Дзинъя видел, что он не изменит своей позиции по этому вопросу.

— И всё же, Аримори не понимает, почему я сделал такой выбор, да? — Владелец ресторана криво усмехнулся, размышляя над словами Наоцугу. — Тогда, думаю, ему ещё есть куда расти. А что насчёт тебя? Есть догадки, почему я решил стать отцом этой девушки? — Он с усмешкой бросил вызов Дзинъе.

Дзинъя сделал глоток чая, а затем небрежно ответил, словно вёл светскую беседу:

— Сложный вопрос. Может, у вас и не было никакой причины? — Точнее, Дзинъя думал, что мужчина остался с девушкой просто потому, что он так решил, и ничего более. Упорство мужчины просто перевесило честь его семьи и узы крови.

Небрежная догадка Дзинъи, очевидно, попала в цель, так как владелец ресторана удовлетворённо кивнул.

— Ха-ха, ты угадал! У меня не было никакой особой причины, мне просто не нравилось, как одинока была девушка, поэтому я решил остаться с ней — и доводить до конца принятое решение, даже если никто не понимает, почему ты его принял, — это именно то, что значит быть мужчиной.

Даже если это означало, что его не поймут, даже если это означало, что ему придётся отказаться от всего, что он знал, он не мог не оставаться верным своему собственному образу жизни. И всё же, он не испытывал ни капли сожаления по этому поводу, только гордость от того, что достиг своей цели.

Он продолжил:

— Хотя, я, наверное, и не жду, что другие поймут мои решения.

Факт в том, что Саданага принял решение, и это решение спасло девушку-демона. Ни больше, ни меньше. Никакого глубокого смысла за этим не было.

— Я тоже, — сказал Дзинъя. — Мотивы существуют не для того, чтобы их понимали другие.

— Хех, ты понимаешь. Не зря ты так долго живёшь, мой друг-демон.

Дзинъя замер.

Он посмотрел на мужчину с шоком, его глаза вопрошали: «Как?»

Мужчина расхохотался.

— Когда живёшь с демоном более двадцати лет, ты просто начинаешь это чувствовать. — Он злорадно усмехнулся, обыграв ронина.

Заставив своё онемевшее тело снова двигаться, Дзинъя надел маску спокойствия и отпил чаю. Он незаметно сделал несколько глубоких вдохов, прежде чем немного расслабиться. Он откашлялся и, чтобы сменить тему, спросил:

— Кстати, как сейчас поживает девушка?

— А? — Владелец ресторана почесал подбородок, словно искренне недоумевая. — Э-э, она прямо здесь?

Дзинъя посмотрел туда, куда указал мужчина, и увидел улыбающуюся Офуу, с такой же идеальной осанкой, как всегда. Она закрыла веки, а затем снова открыла их, явив пару красных зрачков.

— …Ах. А я-то думал, как это мне так удобно удалось попасть в мир девушки-демона.

Они его здорово провели, просто и ясно. Должно быть, они видели, что Наоцугу подавлен из-за исчезновения брата, и поняли, что могут использовать Дзинъю, чтобы направить его в нужное русло. Дзинъя был у них на ладони с самого начала.

— Я же тебе говорила, не так ли? Для меня ты всё ещё ребёнок, — сказала Офуу. Увидев, как Дзинъя нахмурился, она хихикнула. Затем она снова моргнула, и её зрачки вернулись к тёмно-карему цвету.

Дзинъя знал — даже не понаслышке — что демоны перестают стареть, достигнув определённого возраста, но мысль о том, что Офуу может быть демоном, почему-то никогда не приходила ему в голову. У него заболела голова от мыслей о том, как он мог быть таким тугодумом.

— Полагаю, для вас я и вправду ребёнок, — сказал он. Ей было около двухсот лет. По сравнению с ней он был не более чем новорождённым цыплёнком, который ещё даже ходить не научился. Кто мог бы винить её за то, что она обращалась с ним как с ребёнком?

— Так что теперь? Ты собираешься выполнить свою работу охотника на демонов и выследить меня? — спросила она с беззаботной улыбкой.

Охота на демонов действительно была важна для Дзинъи. Его младшая сестра должна была принести гибель человечеству в далёком будущем, и ему нужна была сила, чтобы остановить её — в частности, сила, получаемая от поглощения высших демонов. У него была только одна цель, которая вела его сейчас, что оставляло ему только один возможный ответ.

— …Просто принесите мне пока какэ собу.

— Сию минуту. Одну какэ, папа!

— Будет сделано!

Владелец ресторана ответил бодро, а на лице Офуу, как всегда, была нежная улыбка. Наблюдая за ними, выражение лица Дзинъи естественным образом смягчилось. Сила Офуу не подходила для боя, так что не было смысла её поглощать. Эта логика попахивала плохим оправданием, но Дзинъя проигнорировал этот факт и всё равно пошёл на это.

Он самокритично вздохнул. Он был как всегда жалок. Но только на этот раз он чувствовал, что это нормально.

— Хи-хи.

— …Что?

— Я счастлива, очевидно. Похоже, ты всё-таки ошибался, говоря, что твоя цель — это всё, что у тебя осталось. — С улыбкой она разрушила то, что он сказал ей раньше. Даже её отец за её спиной улыбался. Они были нетрадиционной парой, возможно, но они любили друг друга и были счастливы, несмотря на свою странную связь.

— Одна какэ готова.

— Иду!

Они не были связаны кровью, и даже не оба были людьми, но всё же они были семьёй. Дзинъя знал это и был рад этому, даже после того, как его обманули ради их нужд. Подперев голову рукой, он смотрел на обитель счастья перед собой.

Давным-давно жила-была девушка, которая потеряла всё. Свою мать. Своего отца. Свой дом. Добрые воспоминания о местах, которые она знала.

«Разве эта девочка не демон?»

Поддавшись отчаянию и став демоном, она потеряла даже саму себя.

Но, несмотря на её бедственное положение, время безжалостно шло вперёд. Цветы увядали, времена года сменяли друг друга, и дни — мимолётные, как пузырьки на поверхности воды — проходили. Время никого не ждало, и ход времени приносил потерю всем.

Что было потеряно, то потеряно, и никогда не вернётся. Но нельзя забывать — даже если то, что было потеряно, никогда не вернётся, это не значит, что на пути впереди не может ждать что-то новое.

Девушка-демон, покинув свой сад счастья…

— Вот, пожалуйста, одна какэ соба.

…Жила новой жизнью в ресторане собы в Эдо и улыбалась так же ярко, как цветок в цвету.

Больше глав?

1~11 томов переведены.

Tg - @TheEternalWorker

(розыгрыш на полный доступ к тайтлам, СЕГОДНЯ РЕЗУЛЬТАТЫ УСПЕЙ! ПРОЧИТАТЬ ВЕСЬ ТАЙТЛ СЕГОДНЯ - 10 числа)

Boosty - https://boosty.to/the_lost_nota/about

(более 25 завершенных работ)