Когда стоишь лицом к лицу с таким исполинским, искаженным чудищем, мало кто из храбрецов способен не ведать страха. Крафт, разумеется, к таким не принадлежал.

Тварь двигалась в диссонансе между ползком и извиванием. Каждое ее щупальце-конечность взрывалось неимоверной силой, но действовало вразнобой с остальными, заботясь лишь о напоре, но не об общем равновесии. Казалось, она швыряла себя вперед, принося баланс в жертву скорости, совершенно немыслимой для ее габаритов.

Зубы и роговые пластины скребли по полу, вспарывая его с раздражающим, пронзительным визгом. Звук этот, подобно храповому механизму, скрежетал по барабанным перепонкам, создавая ощущение, будто на тебя надвигаются вращающиеся ножи гигантской мясорубки, неся с собой колоссальное, давящее чувство.

Оглушенный воплем, Крафт с трудом успел увернуться, отшатнувшись в сторону.

Тварь, очевидно, заметила его маневр. Щупальца захлестали по земле, вгрызаясь в нее, в отчаянной попытке изменить траекторию на полном ходу. Но этим конечностям, при всей их мощи, недоставало слаженности. Они лишь слегка развернули несущуюся тушу, и та пронеслась мимо Крафта.

Одно из недоразвитых щупалец вытянуло ротовой придаток и яростно клацнуло, обойдя выставленный для защиты клинок. В мгновение ока оно сорвало с рукава манжету вместе с запонкой и, будто раздосадованное, принялось остервенело жевать и рвать ткань. Металл скрежетал и деформировался меж рядов зубов, и в этом хрусте уже нельзя было разобрать, что крошится — зубы или запонка.

Будь он хоть на дюйм ближе, там оказались бы его пальцы, а то и половина ладони.

По тыльной стороне запястья разлилась тупая боль, показалось, что проступила теплая влага. Движениям это не мешало, и оставалось лишь надеяться, что не была вскрыта какая-нибудь поверхностная вена.

Он заметил, что его рука мелко дрожит, а длинный меч стал неимоверно тяжел. Был ли это страх от мимолетного соприкосновения со смертью? Или же неумолимая, всепоглощающая усталость?

Вопль исторгся вновь. Врезавшись в стену, диковинное создание качнуло своим громадным, бугристым телом и, перебирая щупальцами, начало разворачиваться. Хотя с точки зрения морфологии у него не было ничего, что можно было бы назвать «передом», оно, казалось, обладало неким внутренним ощущением этого самого «переда», который ему непременно нужно было направить на цель.

В обычное время Крафт мог бы водить за нос такую неуклюжую, тупую силу хоть целую ночь, но сейчас он отчетливо чувствовал, как его собственное состояние ухудшается. Яростная реакция организма сжигала последние силы, тело и разум терзались несмолкаемым визгом. Последний раз он чувствовал нечто подобное, когда его душа из иного мира была вынуждена сдавать норматив по бегу на тысячу метров в университете.

Он жадно хватал ртом воздух, вливая в легкие смесь влаги и гари, к которой примешивался тошнотворный запах горелого белка. Физические силы подошли к опасному пределу. Все чувства притупились и начали уплывать, края зрения почернели, а в ушах отдавался лишь гулкий, жуткий звук.

Дух и воля тоже были на грани. Лишь последний островок онемевшего рассудка позволял ему сохранять боевую стойку. По крайней мере, он не рухнет на пол, пока окончательно не потеряет контроль над телом.

Тварь ринулась вперед. В тот момент, когда она набрала полную скорость, Крафт, улучив миг, снова уклонился, позволив этому конгломерату из щупалец и гниющей плоти во второй раз близко познакомиться со стеной. Жаровня, стоявшая на пути, была мгновенно раздавлена и разлетелась в щепки.

Отдельные язычки пламени все еще плясали на теле монстра. Обожженная кожа на щупальцах почернела и растрескалась. От резких движений и ударов она осыпалась, обнажая желтовато-белые сухие струпья, испещренные древовидной сетью сосудов.

Похоже, ни боль отрубленных конечностей, ни поверхностные ожоги не были для нее смертельными. Возможно, даже серьезными ранами это нельзя было назвать. Если так пойдет и дальше, то измотанным до смерти окажется он сам.

Сознание лихорадочно сканировало воспоминания об обстановке комнаты, ища то, что еще не было использовано. Но на большинство вариантов у него уже не хватило бы сил.

Впрочем, не обязательно все делать самому.

Манера передвижения этого существа подтвердила по меньшей мере половину догадок Крафта. Конструкция щупалец была весьма эффективна, но недостаточна для того, чтобы поддерживать постоянное высокочастотное движение столь огромного тела. Оно было способно лишь на взрывные рывки.

Более того, действиям щупалец недоставало целостности. Центральный нервный узел не мог полностью их контролировать, из-за чего на высокой скорости тварь становилась крайне неповоротливой.

Огонь, тлевший на ее теле, подал ему идею. Воспользовавшись паузой, пока она разворачивалась, он переместился к кровати.

Тяжелое, вязкое, мягкое и острое одновременно; мягкотелое туловище, поддерживаемое твердым скелетом — это парадоксальное создание не заботилось о его планах. Оно, как и прежде, бросилось прямо на него.

Крупица отваги была сейчас жизненно необходима. Подавить слепое желание уклониться, продиктованное страхом. Позволить ей подобраться ближе, еще ближе… так близко, чтобы можно было разглядеть не только язвы на щупальцах и острые клыки в ротовых отверстиях, но и скрытые в тени плотные ряды перемалывающих зубов, в щелях между которыми застряли светящиеся осколки.

Бесчисленные рты шевелились, открывались и закрывались в предвкушении добычи, которая наконец-то перестала убегать. Они жаждали изрубить ее, перемолоть в пыль, переварить без остатка и сделать частью себя.

Судя по ее предыдущим выпадам, нужно было подождать еще мгновение — до тех пор, пока громадная туша не заполнит собой все поле зрения, и ее траектория через эту точку не станет неизбежной.

И тогда — рывок в самую просторную часть комнаты, из последних сил. Он отпрыгнул, открывая за своей спиной ряд больших кувшинов с рыбьим жиром, выстроенных у кровати. На этом иссякли последние остатки его сил. Он рухнул на пол и, упираясь руками, отполз в угол, стараясь оказаться как можно дальше.

Раздалась череда звонких тресков. Густая жидкость брызнула во все стороны и, коснувшись тлеющих на теле твари угольков, вспыхнула. Затухающий огонь взревел, раздуваясь в ослепительный алый шар, который поглотил тушу и большую часть щупалец.

Жар, такой плотный, что казался осязаемым, заполнил комнату. Пламя, подпитываемое жиром, растекалось по полу, и зной достиг невиданной силы.

Искаженное, мягкотелое создание билось и каталось в бушующем инферно. Щупальца судорожно дергались и скручивались, задевая другие кувшины и погружаясь в растущее огненное озеро. Тварь издала последний, глухой, сдавленный вопль, и волна жара донесла его пересохшие, растрескавшиеся отзвуки.

Затем раскаленный газ и кипящий жир хлынули в любую полость, что еще осмеливалась открываться, поджаривая глупые, хрупкие ткани, дерзнувшие бросить вызов его короткой, но блистательной власти. Степень готовности варьировалась от средней прожарки до полной.

Горение, яростное и безжалостное. Самое наглядное проявление энергии, подобно сжимающемуся исполинскому когтю, терзало и уничтожало изнутри и снаружи это искусное и злобное творение из органики, солей кальция и воды.

Влага испарялась, не успев проступить. Кожа сворачивалась, морщилась, чернела и отслаивалась. Мышцы сокращались, суставы сгибались, щупальца искажались в скрюченные, вывернутые формы, а их отростки, после короткой агонии, превращались в обугленную, неразличимую массу, которая, сплетаясь, продолжала гореть.

Глазные яблоки без зрачков лопались, как проколотые волдыри, изливая свернувшееся содержимое. И без того нечеткие, вытянутые черты лица плавились и шипели, смешиваясь с пузырящейся влагой и жиром. В клубах едкого дыма воздух до последнего дюйма наполнился удушливой копотью и странным запахом жарящегося сала.

Когда приходило осознание, что горят именно человеческие ткани, этот вызывающий спазмы в желудке смрад обретал еще и дополнительный уровень глубочайшего ментального отвращения.

Когда тщетная борьба окончилась поражением, с тварью начали происходить неожиданные изменения. Крафт наблюдал, как она слой за слоем сбрасывает с себя оболочку. Первыми отделились и отпали внешние щупальца, одно за другим.

Сначала он подумал, что это просто прожаренные части не выдерживают собственного веса и разрушаются. Но потом заметил, как глубже, под ними, красно-серые мышцы отделяются от костей, а сухожилия усыхают и распадаются, отбрасываемые еще до того, как их успевало коснуться пламя.

Некая сила, поддерживавшая эту невозможную плоть, вытягивалась из безупречной «периферии» вместе с влагой. Двигательная система была покинута, лишние наросты усыхали и сморщивались.

Огонь еще быстрее пожирал эти омертвевшие ткани. Распространяющееся пламя следовало за сжатием твари, подбираясь все ближе к ее ядру.

По логике вещей, если бы это был просто пересобранный человеческий организм, он бы уже давно лишился всех признаков жизни. Но даже после того, как были отброшены щупальца и комковатый внешний слой, внутри все еще что-то двигалось.

Горение. Отслоение.

Некое ядро отчаянно пыталось поддерживать этот баланс, инстинктивно отбрасывая безнадежно поврежденные части в попытке выжить в огненном аду.

С этой точки зрения, оно не походило на часть единого целого. Скорее, оно считало себя отдельным, независимым существом. Логика его действий напоминала мозг, который полагает, что лишь временно обитает в пристанище, поставляющем питательные вещества и защиту, и рассматривает тело как «другое», а не как «себя».

Но такая тактика была обречена на провал. Пламя продолжало гореть, и, находясь в его центре, избежать его было невозможно. Все больше и больше отмирающих тканей распадалось, становясь новым топливом и обнажая ядро, которое их отбросило.

Мутное, вязкое, текучее сияние, пульсирующее, словно сердце. Оно было не ярче световых опухолей на коже твари, но в нем чувствовалась густая, тяжелая вязкость — плотный, грязный белый цвет, оттенок гнойника, пораженного грибком.

В самой глубине оно извивалось. С каждым новым всполохом пламени оно сжималось все сильнее, пространство для движения сокращалось, а ощущение липкой тошноты становилось все гуще.

Даже если внешний облик этой поющей визгом, ползучей твари уже выходил за пределы человеческого понимания, это вязкое ядро внутри останков казалось чужеродным, обладающим собственной волей очагом болезни. Оно не имело никакой связи с остальными частями и не походило ни на что, что можно было бы найти в строении человеческого тела.

Без лишних слов Крафт, оперевшись на меч, поднялся. Без оглушающего визга и с минутой отдыха он уже был в состоянии встать и взять факел.

Он поджег его от края огненного озера, прицелился и бросил в бьющееся ядро, поддав жару.

Усохшие, твердые ткани стали последним топливом для кремации. Нечто внутри извивалось и сжималось, но уклоняться было уже некуда. Пламя сомкнулось, и последний оплот этой мерзости обратился в безликий огонь. Злобное белое свечение окончательно погасло.

Сжатие твари оказало огню большую услугу. Усохшие ткани приняли эстафету у жира и обеспечили вторую половину этого грандиозного костра. Мягкие ткани, соединявшие суставы, сгорели дотла, скелет рухнул. Кости, лишившись органических компонентов, почернели от копоти.

Крафт, уже давно переместившийся к окну, ждал, пока первая и, возможно, последняя в его жизни вечеринка у костра медленно угаснет. Повсюду были разбросаны обугленные останки, и по причудливой форме карбонизированных тканей уже невозможно было определить их происхождение.

Он подошел к краю еще не остывшего кострища и наступил на почерневший обломок кости. С хрустом тот рассыпался на мелкие кусочки. Все было в точности так, как говорил преподаватель по системной анатомии: в обожженной кости мало органики, она твердая и хрупкая.

Тогда, на занятиях, ему так и не довелось подержать в руках ни одной такой кости. Преподаватель лишь демонстрировал в стеклянном ящике единственный экземпляр из нескольких ящиков с костями, имевшихся в аудитории. Кто бы мог подумать, что сегодня ему представится возможность растратить одну из них, просто чтобы проверить ее на ощупь, да еще и не опасаясь карающей длани медицинской этики. Надо признать, это было настоящей роскошью.

На полу валялось еще множество таких осколков, больших и малых, костей конечностей и туловища. Если бы не потенциальная опасность, он бы с радостью забрал их с собой в качестве учебного пособия.

Он предавался этим сумбурным мыслям, чтобы снять нервное напряжение. Искаженные, извивающиеся фантомы, все еще мелькавшие перед глазами, стали немного бледнее. В ушах все еще звучали то приближающиеся, то удаляющиеся слуховые галлюцинации, словно эти останки не умерли, а лишь временно лишились того, что смертные определяют как физическую жизнь.

Сейчас был отличный шанс уйти. Но его работа еще не была закончена. Внутри той кучи в центре, которая после сожжения стала выглядеть куда приятнее, мог скрываться ответ, который он искал…

А может, и очередная загадка.