Листон скользнул взглядом по книгам, разложенным на столе профессора. Ни одной по фармакологии. Лишь пыльные фолианты, старинные, узкоспециализированные монографии о строении человеческого тела — реликты ушедшей эпохи.

С тех пор как «Анатомия» Эдварда стала каноном, эти ранние, основанные скорее на умозрении, чем на опыте, труды покинули академические залы. Теперь их можно было найти лишь в коллекциях чудаковатых стариков — как молчаливых свидетелей времени, которых изредка извлекали на свет для подкрепления какого-нибудь спорного тезиса в затянувшейся дискуссии.

Один из томов, самый ветхий, должно быть, принадлежал еще деду Листона. Его страницы, пожелтевшие и ломкие, как осенние листья, угрожали рассыпаться в прах от одного неосторожного движения. Чтобы перевернуть такую, нужно было с почти хирургической точностью подцепить край и бережно, всей ладонью, опустить на другую сторону.

Но именно эта книга, вопреки своему возрасту, поражала дотошностью. Содержание было строгим и упорядоченным, а один из разделов почти в точности повторял «Анатомию» Эдварда, не хватало лишь финальных, подкрепленных практикой доказательств. Как странно, что о столь примечательном труде Листон никогда даже не слышал.

Титульный лист гласил, что фолиант принадлежит коллекции Данлинского университета — возможно, это был единственный уцелевший экземпляр. Даже утратив практическую ценность, он обладал колоссальным историческим значением. Не безрассудство ли оставлять такое сокровище на столе, без всякого присмотра? От одного собственного веса хрупкий, состарившийся корешок мог треснуть, если книгу неаккуратно раскрыть. Попытка починить его — разрушить первозданный вид. Оставить как есть — обречь на медленное умирание.

Скрепя сердце, Листон осторожно прикрыл книгу, давая переплету отдохнуть. Он решил, что перед уходом перевернет ее, чтобы уменьшить нагрузку. Чистое самообман, конечно, но так он хотя бы не будет сторонним наблюдателем гибели бесценного фолианта.

Последний лист, выскользнув из-под его пальцев, откинулся назад, и на нем мелькнуло нечто до боли знакомое. На мгновение Листону показалось, что в тусклом свете комнаты у него начались галлюцинации.

Он с изумлением приподнял страницу.

Посередине был нарисован ухмыляющийся шейный позвонок. Он беззастенчиво и нагло заявлял о своем присутствии.

— Эдвард? — вырвалось у Листона.

Символ был настолько характерен, что любой новичок, хоть раз открывавший «Анатомию», узнал бы его. Отличие было лишь одно: под этим рисунком не стояла подпись Эдварда.

И тут озарение обожгло Листона. Конечно же, он не слышал об этой книге! Вероятно, это был ранний труд Эдварда, написанный до его magnum opus. Труд, полностью поглощенный и превзойденный более поздней работой и потому не получивший шанса на распространение. Его редкость, должно быть, превосходила все мыслимые пределы.

Какими же сокровищами должна обладать библиотека Данлина, если там так запросто расстаются с подобными раритетами?

Листон тряхнул головой, отгоняя наваждение. Шок от находок в кабинете профессора заставил его забыть, зачем он здесь. Проводя пальцами по тисненой коже переплета, Листон поймал себя на постыдном, воровском желании забрать книгу с собой.

Нет. Нельзя.

Он отбросил искушение и вернулся к первоначальному плану: найти доказательства причастности профессора к инциденту с зельем. Но выходило, что все то время, пока, по его расчетам, Калман возился с зельями, тот сидел над древним фолиантом, разрабатывая альтернативный метод строения опорно-двигательного аппарата — метод, что опережал и одновременно полностью противоречил современной науке.

Сомнения не рассеялись, а лишь сгустились. Невиданные комбинации мышц и костей на профессорских набросках явно не принадлежали человеку, но и не походили на заготовки для нового вида хирургии. В них сквозила холодная, механистическая целесообразность, направленная на одно — максимальную эффективность.

Но как, во имя всего святого, можно создать нечто, что не происходит от человека и не предназначено для него, но при этом состоит из человеческих частей? Такая идея не рождается из минутного озарения. За ней стоят либо годы титанического труда, либо… либо уже готовый прототип, который нужно лишь доработать, имея перед глазами наглядный образец.

Листон снова открыл книгу на том разделе, что изучал профессор, в отчаянной попытке найти ключ к разгадке. Как профессионал, он без труда вычленил основную идею автора.

Разрыв между содержанием старой книги и реальностью был порожден фантазией автора на тему «эффективности». Одержимый этой идеей, Эдвард безжалостно перекраивал божественный замысел. Он располагал мышцы и кости там, где они могли бы работать с максимальной отдачей, пренебрегая «неразумной» данностью человеческого тела. Согласно его идее, при том же общем контуре система движения могла стать несравнимо более функциональной. Увлекшись, он в некоторых местах даже отступил от реальности, располагая части тела в их «идеальном состоянии».

Та же одержимость неразумной, оторванной от реальности пользой сквозила и в набросках профессора. Оба они использовали биологические ткани как детали. Человеческое тело — лишь набор запчастей для сборки совершенного механизма.

И все же зловещая реалистичность рисунков не отпускала, заставляя поверить, что подобное могло существовать. Или было срисовано с чего-то существующего.

Листон перелистнул страницу. В конце главы, где должно было быть заключение, он увидел изображение конечности, немыслимой, чуждой всему живому на земле. В отличие от схематичных набросков Калмана, этот рисунок был выполнен с пугающей дотошностью. Он объединял все воображаемые «идеальные» структуры из предыдущих глав в единое целое: длинную, тонкую конечность, чья подвижность не подчинялась законам земной биологии. Словно автор вдохнул в нее собственную жизнь, заполнив пустоты между костями и мышцами нужным количеством органов и вен. На бледном фоне листа она изгибалась под немыслимым углом, демонстрируя гибкость своих сплетенных суставов.

Что-то в ее изгибе напоминало щупальца глубоководных тварей, но это была не плоть моллюска, а жуткая, кощунственная реорганизация знакомых до последней фибры костей и мышц. Идеальная и уродливая одновременно.

А может, именно такими и должны быть кости и мышцы? Может, это человеческое тело — чудовище, расточительно тратящее свой потенциал?

Под рисунком шли приписки, сделанные другим почерком. Яростные, вдавленные в бумагу строки, чей гнев не остыл за столетия:

«Нелогичный безумец, оторванный от реальности! Кощунство! Посягательство на деяния Господа!..»

Писавший захлебывался от возмущения, обрушивая на рисунок самые яростные эпитеты. И поверх этой гневной тирады — небрежный, презрительный росчерк свежих чернил, вычеркнувший целые абзацы. Листон узнал этот жест: так профессор Калман обычно правил работы бездарных студентов.

А ниже его твердым, критическим почерком было выведено: «Посредственность никогда не поймет того, что видит гений».

Что это значит? Своими словами Калман ставил себя на одну ступень с Эдвардом, снисходительно взирая на того, кто осудил странный рисунок. Но что за «то, что видит гений»? Сначала Листон подумал, что речь идет об идее совершенного, эффективного строения тела. Но тут же отбросил эту мысль. Калман, практик до мозга костей, признавал лишь то, что видел и проверял собственными руками. Как он мог увлечься несуществующей «идеальной» структурой?

Мысли, до этого бывшие хаотичным роем, вдруг выстроились в единую, пугающую цепь. Словно он брел по темному коридору и вдруг впереди вспыхнул свет.

Калман не признавал недоказуемых теорий. Если только…

Если только «видеть» — не значит видеть воочию.

Кощунство… Богохульство… Церковь утверждала, что человек — венец творения. И вот является некое существо, что в насмешку над Творцом разбирает его самое гордое создание на детали, словно детский конструктор, чтобы собрать из них нечто более совершенное. Если такое действительно существует, что тогда остается богам? Куда девать все представления о здравом смысле?

Профессор и Эдвард видели это. Они рисовали невообразимые структуры с натуры. Одно лишь существование этого… создания… перечеркивало все, на чем держалось общество.

Где профессор мог это увидеть? И где с этим столкнулся Эдвард, писавший свой труд в Данлине?

Листон не знал, что это было — ужас или восторг. В этот миг он почувствовал, что готов без колебаний оставить все и посвятить жизнь погоне за этой тайной, лежащей за гранью всего известного мира.

Все встало на свои места. Вопрос был решен. Вот он, ответ. Причина, позволившая профессору Калману отринуть мораль, этику и человечность ради чего-то чудовищного.

Отбросив всякую осторожность, Листон рывком распахнул окно. Безжалостный дневной свет ворвался в полумрак, и то, что раньше скрывала тень, теперь предстало во всей своей полноте.

На стенах, на полу, повсюду проступали начертанные тусклой краской круги. Их испещряла паутина трещин, придавая им вид древних, расколовшихся печатей.

И каждый, абсолютно каждый из этих символов был рассечен по центру той самой, уже знакомой горизонтальной трещиной.

Той самой ухмылкой.