Семь вечера. После вступительной церемонии я застрял в азиатском кафе «Суми», где пахло карри и чем-то безвозвратно ушедшим детством.

— Хлюп... — из угла донесся приглушённый всхлип.

В зале кроме нас не было ни души. Вообще-то я предпочитаю брать еду навынос — меньше шансов нарваться на неловкие ситуации. Но сегодня ради крабовых спагетти в сливочном соусе сделал исключение. Шеф здесь же был моим домовладельцем, что добавляло ложку странного уюта.

Ладонь машинально потянулась к салфетке. Спагетти с целыми клешнями краба, нежным соусом, который не приедается даже к последней вилке... Даже сейчас, с полным желудком, я мечтал попробовать их стейк из вагю. Но сегодня главным блюдом стала вовсе не еда.

За соседним столиком уже полчаса рыдала Таомэо Хару — та самая «кошачья принцесса» с утренней церемонии. Её пальцы судорожно сжимали бутылочку соевого соуса, которую она методично выливала в... рагу из премиальной говядины под карри?!

— Хару-сама, — не выдержал я, — вы... э-э... сторонник экспериментальной кухни?

— Со... соевый соус?! — она вздрогнула, чуть не уронив флакон. Карие глаза, ещё влажные от слёз, округлились. — Спасибо, я... не заметила...

Сев рядом, я поймал её взгляд — такой же потерянный, как тогда, когда я видел её во дворе общежития. Та самая девочка, что целыми днями смотрела в небо, словно ждала, что облака сложатся в ответы на все вопросы.

— Спасибо за сегодня, — она прошептала, крутя в пальцах салфетку. — Ваш крик поддержки... это было...

— Ужасно постыдно, да? — я покраснел.

— Нет! — она резко подняла голову. — Это было... как крик самурая перед битвой!

От такого сравнения загорелись уши. Чтобы скрыть смущение, я ткнул вилкой в остатки спагетти:

— Знаете, когда мне плохо, я пишу письма... воображаемым друзьям.

— Правда?! — её лицо внезапно оживилось. — Я... я рисую диалоги на полях тетрадей!

— Значит, мы оба... — я неуверенно улыбнулся.

— Союзники! — она вдруг схватила меня за рукав. — Союз людей, которые... которые...

— ...боятся быть отвергнутыми? — рискнул предположить я.

Её пальцы дрогнули, но не отпустили ткань. Кафе наполнилось тишиной, где каждая секунда звенела, как натянутая струна.

— Меня... — голос сорвался на шепот, — называют холодной. Но на самом деле я... — слёзы снова потекли по щекам, — я так хочу обнимать людей! Хочу смеяться громко! Хочу сказать кому-то «ты мне нравишься» без этой... этой проклятой дрожи в коленях!

Внезапно на стол с лязгом опустилась тарелка с миндальным тофу. Шеф-домовладелец флегматично махнул рукой:

— Для храбрых дурачков. Бесплатно.

Мы переглянулись — и расхохотались. Смех Таомэо напоминал звон хрустальных колокольчиков, а мои собственные всхлипы — завывание больной гитары. Но в этот момент, с липкими от слёз щеками и размазанной тушью, она была прекраснее любой принцессы из сказки.

— Стало легче после того, как выговорилась?

— М-м... — Она замерла, играя пальцами по краю чашки.

Её губы дрогнули, будто пытались вспомнить забытый стих.

— Дедушка говорил... — голос Таомэо прозвучал как шёпот осеннего листа, — в трудную минуту... искать тебя.

Я замер, чувствуя, как ладонь непроизвольно сжимает салфетку.

— Твой отец... профессиональный пианист, верно? — она внезапно подняла глаза. — Мой дед часто слушал его записи. Говорил...

Предложение повисло в воздухе, словно джазовая пауза. Кафе «Суми» вдруг показалось мне сценой, где мы оба играли роли, написанные нашими родителями.

— Значит... — я медленно выдохнул, — наши «случайные» соседские отношения...

— Скорее, стратегический альянс стариков, — она хмыкнула, но пальцы продолжали дрожать. — Дед считает, что твоё... — пауза, взгляд в сторону, — «спокойное присутствие» поможет мне...

— Перестать рыдать в углу кафе? — рискнул пошутить я.

Её щёки вспыхнули, как закат над Токио.

— В детстве я была на концерте твоего отца, — вдруг выпалила она. — Ты... ты тогда дал мне леденец, когда я уронила куклу.

Память ударила обугленным поленом. Да, этот эпизод! Девочка в кружевном платье, рыдающая у гардероба...

— Ты сказал: «Плачь громче — так звезды услышат», — её губы дрогнули в подобии улыбки.

— И ты... — я закашлялся, — поверила?

— Нет. — Она резко встала, опрокинув стул. — Но тогда впервые поняла — некоторые люди... — голос сорвался, — не боятся смотреть в мокрые глаза.

Тишина. За стойкой шеф-повар демонстративно загремел посудой.

— Хару-сама... — я протянул платок, чувствуя себя героем плохой дорамы. — Ваше...

— Не надо! — она отшатнулась, будто от огня. — Я... — слёзы заструились по щекам, — я ненавижу, когда меня жалеют! Но...

Пальцы схватили платок с такой силой, будто это был спасательный круг.

— Спасибо... — шёпот прозвучал как признание. — За то, что... не убежал.

В этот момент я понял: наша дружба будет похожа на джазовую импровизацию — с фальшивыми нотами, неожиданными паузами и моментами, когда сердце замирает в ожидании следующего аккорда.