Вера на мгновение засомневалась, но затем твёрдо проговорила:

— Даже если я не отвечу на этот вопрос, вы знаете ответ лучше всех: Его Превосходительство повёл себя таким образом, чтобы, в случае провала, вы стали козлом отпущения.

— Я должна была послушать, когда ты отговаривала меня…

— Слезы мисс Айрис убедили вас, госпожа.

После слов горничной лицо Симоны окаменело:

— Нет, Вера, я не настолько щедра и великодушна. Да, мольбы Регины сделали меня слабой, но я не обменивала собственную жизнь на её слёзы. Я знаю, что, как бы долго мы ни жили друг подле друга, между мной и ею нет сильной привязанности. Бывали времена, когда я думала: да, она полагается и рассчитывает на меня, но какое лицо будет у этого несчастного ребёнка, если она узнает, что это — не настоящая я? Сможет ли она полюбить меня искренне, окажи я Регине услугу? Но я почти сразу поняла: подобная большая любовь невозможна.

Вера успокаивающе мяла госпоже спину, как учила Джули:

— Маркиз Анаис до сих пор беспокоит меня, — ответила служанка, — однако, взглянув на ситуацию трезво, можно сказать: дебют прошёл успешно, а что-либо выяснить о Джульетте практически невозможно. Наверное, Его Превосходительство очень волновался, что она совершит какую-нибудь ошибку или боялся чего-то непредвиденного…

Рабан, бросив письмо маркиза на стол, сильно разозлилась:

— Герцог плохой человек. Он был таким с детства. Всегда вёл себя как хладнокровный эгоист. Когда я потеряла мужа и была выгнана из его дома, брат был первым человеком, который сказал мне даже не думать о возвращении в поместье Рабан. Он даже не протянул мне руки, не оказал поддержки.

— Вам нужно было вернутся в особняк Чеверт, оставленный матерью…

Симона печально опустила голову. Она не могла претендовать на семейное поместье, ведь женщина после замужества потеряла фамилию Киллини, и поэтому на севере имелась небольшая земля, которую передавали и делили между родственниками. Особняк Чеверт принадлежал жене предыдущего герцога Киллини, и Рабан получила его в качестве приданого:

— Чеверт также получила бы моя дочь… если бы она у меня была.

Маркиза, вспоминая о крошечном поместье, покачала головой. Оно напоминало о себе лишь один раз в год небольшим доходом:

— Если бы брат моего умершего мужа платил мне вдовье пособие, как и обещал, но … И я слишком боялась жизни на крохи от поместья.

Женщина подняла чашку, сделала глоток и поставила её обратно.

Положение дворян без преемников было непростым. Именно поэтому герцог устроил ради Регины этот фарс. Тем не менее, Вера решилась сказать:

— Когда Его Превосходительство предлагал вам выплаты по уходу за принцессой, вам следовало отказаться и выйти замуж снова.

— Теперь я сожалею об этом. Но тогда я была так напугана. Что, если бы я снова вступила в брак, но не смогла бы понести? А если бы меня опять выгнали? Эти мысли убивали. Поэтому я сделала ставку на Айрис, возложила неё свои надежды — я ведь несу ответственность за тебя и Гибсона.

Удивлённая словами Рабан, горничная на мгновение перестала делать ей массаж. Симона была женщиной, которая редко хвалила, от неё слуги почти не слышали тёплых слов, хоть те и служили ей едва ли не всю жизнь. Сердце Веры всегда трепетало от мысли, что госпожа — часть великой семьи Киллини. Она считала кровь маркизы исключительно голубой. Как госпожа относилась к ней? Женщина никогда не знала.

Но в последнее время Вера ощущала в ней изменения, эту бурю эмоций. Маркиза словно страдала от слов и действий принцессы, с которой так плохо рассталась в Тиллии:

— Я знала, что у Регины холодное сердце, ведь она так похожа на моего брата. Я не разочарована, а скорее… напугана. Мне хотелось думать о ней как о избалованной девочке, которая по причине болезни стала для всех центром мира, но… я полагаю, что это дитя без жалости бросит меня, как только возле порога замаячит угроза.

Горничная неосознанно кивнула. Наконец, пелена спала с глаз госпожи — теперь Вера могла не беспокоиться о заблуждениях маркизы:

— Вы правы. С тех пор, как вы начали заботиться о принцессе, меня страшила эта возможность.

— Маркиз Анаис узнал свою дочь? — Симона внимательно посмотрела на служанку. — Поэтому он продолжает писать?

— Не знаю, мадам. Но, думаю, вам необходимо решить: как поступить в случае чего-то непредвиденного…

Рабан долго всматривалась в карие глаза своей верной горничной и кивнула. Дворянка достала бумаги и изящным почерком написала маркизу ответ:

— Перед тем, как принять окончательное решение, я встречусь с братом. Быть может, я вновь заблуждаюсь, — Симона положила письмо в конверт, скрепила его печатью и передала Вере.

— Отдай дворецкому. Здесь сказано, что маркиз может посетить особняк через четыре дня. А пока — готовьте карету. Мне нужно срочно вернуться в Тиллию. Хотя бы на сутки.

— Да, мадам, сейчас же начнём сборы. А что насчёт завтрашней встречи миледи? Ответить, что визит отменяется? — она упомянула о Джульетте и чаепитии, устраиваемом для девушек её возраста.

— Нет. Я поеду в Тиллию, а ты позаботься о Джульетте. Нам нужно срочно нанять личную горничную для неё, нужно постараться, найти ту, которой можно доверять…

— Почему бы вам не обратиться к хозяйке театра? Быть может, она сможет помочь, её связи среди дворян весьма обширны.

Рабан кивнула: после встречи с братом она решила навестить Марибель.

Вспомнив о ней, Симона смекнула:

«Интересно, что эта прозорливая женщина думает об отсутствии герцога Киллини?»

— Вера, назначь с Марибель встречу. Я нанесу визит в театр послезавтра, по прибытии из Тиллии. И, кстати, как продвигается передача прав на управление магазином? Джульетта уже стала его хозяйкой?

— Его Превосходительство сказал, что позаботится об этом, когда вернётся в Дублин, — ответила Вера с оттенком лёгкого раздражения.

Такой ответ она получила от управляющего финансами, к которому женщина обратилась сразу же после дебютного бала:

— Перестраховывается. Хочет всё сделать только тогда, когда опасность полностью отступит. И не желает терять контроль ни над кем — держит всех в своей пятерне! — маркиза сердито встала. — Вера, принеси документы о передаче. Пока буду в Тиллии, заставлю его подписать их.

— Да, госпожа. Перво-наперво позабочусь о бумагах.

Вглядываясь в спину спешно удалявшейся Вере, какая обычно так себя не вела, Симона пробормотала:

— Джульетта — странный ребёнок. Очень, очень странный…

Её горничная так редко выражала свои чувства, но когда дело касалось Джули… делалась такой красноречивой. Как и Гибсон. Он не проявлял эмоций открыто, однако судьба девушки его сильно интересовала:

«И я… Почему меня волнует, станет ли она хозяйкой гардеробной или нет? Странное, непостижимое дитя!»