1

Меня учили, что смерть — это проклятие.

Что это мерзкая тень, преследующая повсюду, и потому я никогда не сомневалась в доводе, что её нужно искоренить. Родившись в таком обществе, я естественно приняла это учение. Повзрослев, я не изменила своих взглядов и воспринимала это как закон этого мира.

Тьма всегда рядом, она приносит боль и страх. Если бы мы смогли полностью избавиться от проклятия, всё наверняка было бы иначе. Давным-давно утратив часть смерти, мы утратили и часть жизни, оказавшись в очень незавершённом состоянии.

Таково бессмертие Амриты. Имя вечных оков, которые не разорвать, покуда существует этот мир. Впервые я ощутила этот шип, кажется, лет в восемь.

Мой родной город всего за одну ночь дотла поглотило алое пламя. Говорят, причиной была обычная стычка, но для тех, кого сжигали, это не утешение. Мои родители, братья и сёстры в мгновение ока превратились в обугленные комья.

И они продолжали страдать. Извиваясь, стеная, моля о помощи... Но им так и не стало легче. Они не могли ни восстановить свои тела, ни исчезнуть и обрести покой.

Таковы уж бессмертные Амрита. Умертвия, пленённые несовершенной смертью.

Среди всех составляющих понятия смерти осталось и разрослось самое отвратительное проклятие — боль. Поэтому они стареют, болеют, а раны заживают лишь в пределах обычного, но отправиться в мир иной они не могут. Словно закованные в цепи пленники, они наполовину мертвы и наполовину живы.

В таком случае, стремиться к истинному бессмертию — совершенно естественно. Что есть истинно совершенное бытие? Убеждённо приняв устои своей родины, я поняла: ответ — это вечность, превосходящая боль.

Папа, мама, братик, сестрёнка... Прошу, подождите ещё немного. Я буду стараться. Я обязательно спасу вас всех. В тот день, когда я, ещё дитя, с решимостью в сердце начала свой путь, я оставила все сомнения в огне. С тех пор я не останавливалась.

Чтобы я, обычная сирота войны, обрела силу, способную изменить мир, конечно, требовались отчаянные меры. Действуя как все, я бы вряд ли смогла даже стать обычной, так что пришлось готовиться заплатить соответствующую цену.

Чем же платить? Единственным, что можно было назвать моим достоянием, было моё тело, так что я решила продать его. В десять лет я сама пришла к подпольному лекарю и попросила отрезать мне обе ноги.

Потому что я узнала — среди верхушки общества немало тех, у кого подобные пристрастия. Коллекционеры человеческих частей тела. По-моему, очень подходящее хобби для бессмертных Амрита. Мои отрезанные ноги тоже пленены несовершенной смертью. Хоть они и перестали расти, отделившись от тела, они по-прежнему «живые». Даже сгнив, даже превратившись в кости, они сохраняют осязание и боль, которые доходят до меня, и, если понадобится, я могу ими даже двигать.

Для богачей это, похоже, забавно. Им нравится украшать свои комнаты кусками плоти, дёргающимися, словно только что пойманная рыба, и так они обретают душевный покой. Наблюдая за тем, как другие испытывают ощущения, слишком рискованные для них самих, они, вероятно, воображают, будто постигли суть жизни и смерти.

Глупо, но не то чтобы совсем непонятно.

От трущоб до дворцов — кровопролитие повсюду стало обыденностью. И то, что мир погряз в войнах, в конечном счёте лишь продолжение того же: все хотят сломать кого-то другого, чтобы «жить».

Я в этом плане такая же, поэтому решила использовать всё, что угодно. Личность того, кто купил мои проданные ноги, мне не известна, но он знает мою подноготную и наблюдает за мной издалека. Наверное, это похоже на то, как некоторые мужчины, покупая ношеное девичье бельё, хотят получить в придачу и данные о продавщице. Так им интереснее.

Так у меня появился свой «Длинноногий дядюшка». С его помощью я пошла в школу, получила протезы, вступила в армию и нацелилась на карьеру. Конечно, сразу в офицеры меня не взяли, пришлось начинать простым солдатом, но я не жаловалась. Пока я оправдывала ожидания патрона, лестница к успеху должна была быть мне обеспечена.

Мои ноги и сейчас где-то служат чьей-то игрушкой. Ощущения, будто их колют иглами, прижигают клеймом, облизывают или грызут, не прекращаются, и я не забываю каждый раз реагировать на боль и отвращение. Это и впрямь довольно мучительно, так что я не играла.

К тому же есть и побочные эффекты от протезов. Солдат, который не может бегать, бесполезен, так что это была необходимая мера, но, как я уже говорила, мои настоящие ноги живы, и совмещать их с протезами сложно. Субъективно я ощущаю себя четвероногой, и это вызывает путаницу.

Человеческий мозг не приспособлен для управления четырьмя нижними конечностями. Обработка информации не поспевает, и я чувствую, будто схожу с ума. Именно поэтому операции по киборгизации обычно избегают. Кроме сверхлюдей на грани безумия или таких отбросов общества, как я, загнанных в угол обстоятельствами, это безрассудство, не сулящее никакой выгоды. Но именно поэтому мой «папочка», должно быть, получает удовольствие.

Смотри же, как я барахтаюсь, страдаю и постепенно ломаюсь. Трать деньги как воду. Продолжай изливать любовь и власть, воображая себя святошей, что дарует милость жалкой скотине.

Я выжму из тебя всё до капли. Я ни за что... Да, ни за что, ни за что не проиграю.

Я — Арья. Лук «Федерации» Брахмана, что жаждет истинного бессмертия, дабы исправить этот безумный мир.

◇ ◇ ◇

Я считал, что смерть — это итог.

Что на самом деле происходит после смерти, какое состояние считать смертью — наверное, никто толком и не знает. И я в том числе. Да и как тут узнать? Мы с рождения были существами, не способными умереть, и сто лет назад, и тысячу — ничего не менялось. Если отмотать ещё дальше, в невообразимо далёкое прошлое, до самых границ эпох, что с минимальной достоверностью можно назвать историческими фактами, то и там найдётся приписка: «но это сказка стародавних времён».

Короче говоря, начало лежало в области мифов. Когда произошёл так называемый «Великий Сдвиг», перекроивший мир, где можно было умереть, в мир, где это стало невозможно, — что конкретно и почему случилось, так и осталось неизвестным, окутанным тьмой.

Непонятно. Вот все и ломают голову. Все подряд, умники хреновы, напридумывают правдоподобных объяснений, спорят до хрипоты, а толку-то? Ответа как не было, так и нет.

В этом мире выпало само понятие конца. Смерть исчезла не только для всех живых существ — в более широком, структурном смысле, само бесконечное затягивание стало своего рода правилом. Нет финала — нет и начала. Нельзя поставить точку — нет и разделения. Новому негде родиться.

Я пережил кое-что символичное в этом плане, когда был пацаном.

В моём родном городе, похоже, была дохрена сложная политическая обстановка. Тогда я не врубался, но, короче, это была так называемая буферная зона. Типа как мелкий, которого со всех сторон окружили здоровенные мужики, вечно дерущиеся между собой. Постоянные пинки по злобе или по прихоти были обычным делом, и, говорят, такая хрень тянулась лет триста. Когда так долго, это уже становится нормой. Весь мир строился на том, что наш город будут вечно мутузить. Другими словами, если бы мы не были несчастны, остальным это было бы неудобно.

Говорят, были шишки, которые трубили что-то вроде: «Запереть все беды в Рудрии!» Благодаря им, мать их, жизнь была — сплошные трудности, но мы не знали обычного мира и потому не врубались, что с нами творят. Пока в тот день не случился тот инцидент.

У нас была старшая сестра. Не по крови, конечно, но мы, шпана невоспитанная, тусовались вместе, как родные, так что звали её так без вопросов, и все её обожали. Она была жутко буйной и до крайности эгоистичной, так что нам от неё частенько прилетало. Но её удалой характер, будто с картинки сошедший, и острый ум были притягательны, мы на неё полагались. Думали, что если идти за ней, то точно не пропадём. Считали её героем.

Мы ей восхищались, так что даже не удивились, когда узнали, что она на самом деле из знатного рода. Я тогда подумал: «Ну да, так и должно быть». Помню, даже скорее воодушевился. Наш герой — реально избранная, живёт какой-то там особенной судьбой. Эй, ну как тут не загореться, а?

Но почему... почему всё так обернулось?

Те, кто взял нас в заложники и увёл сестру, были люди из нашего же правительства. Что это так вассалы встречают давно пропавшую королевскую особу... даже такой дурак, как я, с первого взгляда понял, что дело дрянь. Тем более я никак не мог понять.

Здоровенные державы вокруг творили с нами что хотели, потому что в стране не было законного лидера. И я просто верил, что когда сестра поднимется, трёхсотлетняя история закончится. Я гордился, радовался, и именно я растрепал об этом всем вокруг. Я и представить себе не мог такого будущего.

Жарким летним днём... месяца через два после того, как сестру забрали, до нас дошли слухи, и мы атаковали военный объект. Все в крови, мы прорвались вперёд, добрались до одного участка песчаного пляжа и как безумные принялись копать. Плача, крича, беспрестанно вопя: — Где ты, сестра?!... и когда мы снова встретились, наш герой превратился в нечто непонятное.

Ужасающая вонь гниения ударила в нос. Показавшееся из ямы НЕЧТО встало и пошло, но его копошащиеся, волнистые очертания были сплошь покрыты бесчисленными насекомыми и ракообразными, так что человеческого облика почти не осталось. Золотые волосы, когда-то подобные пылающему огню, выцвели, как жухлая трава, а глаза, прежде полные сильной воли, превратились в пустые глазницы, кишащие личинками. Рот, которым она вечно на нас орала, лишился нижней челюсти, а на безвольно повисшем сине-чёрном языке ползала огромная сороконожка.

Сестра, не может быть... это ты? — потрясённо пробормотал я, а она, пошатываясь, протянула ко мне руку. С ладони, сочившейся жёлтой слизью и пожираемой жирными многоножками и мокрицами, я не почувствовал прежнего тепла, но...

Когда она коснулась моей щеки, я интуитивно понял — это сестра. Погладила она меня или хотела ударить — это было такое слабое движение, что не разобрать, но мне было всё равно.

Я разрыдался и изо всех сил обнял сестру. Младшие братья и сёстры так же прильнули к ней и продолжали плакать. Мыслей о том, что это грязно или страшно, даже в уголке сознания не возникло.

Сестра жива. И конца нет, поэтому она будет вечно, вечно разрушаться.

Поэтому я положу этому конец. На пляже, окружённый вооружёнными солдатами, обнимая любимую женщину, я простился с собой — беспомощным.

Я — Сакра. Буря «Воинства» Рудрия, решивший буйствовать, чтобы высечь конец в этом мире.

◇ ◇ ◇

Я постиг, что смерть — это долг.

Страна, где я родился и вырос, чтит свободу и дисциплину. Возможно, это звучит противоречиво, но суть в том, что ответственность за свои поступки — это условие человечности.

Жить так, как хочешь, как тебе нравится, — вот истинно строгий путь. Если хочешь отличаться от зверя, нельзя забывать, что такое гордость, и необходим стальной закон самодисциплины. И это не должно быть чем-то эфемерным и прерывающимся, завершающимся лишь внутри самого человека. Независимо от того, хорошо это или плохо, если не оставить какой-то урок идущим следом, человеческий мир будет вечно топтаться на месте. Посему свобода — это достоинство. Дисциплина — это преемственность истории. Эстафета воли к движению вперёд ткёт истинно непогрешимое бессмертие.

Поступь нашего драгоценного вида — то, что следует лелеять, защищать и развивать. Тех же, кто забывает банальную, но весомую истину, что никто не живёт лишь своими силами, следует карать. Их надлежит искоренять как искажения, подобные болезни, что мешают движению вперёд, — таков закон и справедливость.

То, что четыреста лет назад император-основатель откололся от Федерации и обрёл независимость, было, несомненно, сделано именно ради этого. Та великая держава, хоть и провозглашает себя республикой, на деле является диктатурой одного-единственного человека, и «тот» — подлинное чудовище, правящее по сей день. У него не осталось ничего, кроме почти одержимой жажды бессмертия, и этим безумием поражена вся нация.

Поэтому в Федерации нет преемственности. Свобода — лишь символ, копирующий идеи диктатора Дакши, а дух нации в застое из-за чрезмерного стремления к материальной вечности. То же можно сказать и о другой державе, воплощающей корыстные интересы, и то, что нас причисляют к некоему «тройственному противостоянию», крайне досадно.

Мы — иные. Возможности одного человека ограничены, а потому, когда одно и то же поколение цепляется за власть вечно, — это не просто глупость, это величайшее зло. Чтобы достичь лучшего будущего, те, кто устарел, должны передать эстафету и незамедлительно уйти. Смерть — это долг.

Эта убеждённость — не слепая вера. Я могу с уверенностью заявить: это отнюдь не результат остановки мысли под влиянием государственных устоев. Нынешнее положение вещей — результат того, что я по своей свободной воле отобрал добродетели, достойные наследования, и установил нормы.. Что значит продолжать жить как личность — этому меня в детстве научил мой глубокоуважаемый прадед.

В комнате за стеклом лежало нечто, что можно было назвать лишь комком плоти. Мой прадед заболел раком за несколько лет до моего рождения и с тех пор, говорят, отказывался от всякого лечения. Чтобы показать всё как есть. Чтобы донести до юных членов семьи, каков конец бессмертного Амрита, он намеренно демонстрировал своё убогое старческое уродство. Уже более девяноста процентов его тела было поражено раковыми клетками, и хотя его человеческий облик разрушался, он считал своим долгом оставаться.

Разумеется, это не было обычным явлением. Более того, это можно было назвать откровенно ненормальным. Именно потому, что мы, бессмертные Амрита, не можем умереть, когда мы больше не в силах поддерживать здоровое тело, мы желаем исчезнуть без следа. Процедура под названием «испепеление» сжигает их дотла, не оставляя даже костей, и они становятся Сломленными Юга — одним лишь духом. Даже в таком состоянии боль не исчезает, так что легче им отнюдь не становится, но, по крайней мере, можно не беспокоиться о чужих взглядах.

Физически исчезнуть. Стать существом, которое никто не может воспринять. Для бессмертных Амрита это замена смерти. Многие из нас испытывают невыносимый стыд, когда видят их разрушенное тело. Каково это — купаться во взглядах любопытства и жалости, мучаясь от боли во тьме, где не можешь пошевелиться, — насколько это унизительно, и говорить не стоит.

Посему выбор прадеда был ересью. И именно поэтому он был исполнен благородства.

Ему, должно быть, было больно. Ему, должно быть, было стыдно. Не думаю, что я смогла бы вынести то же самое. И всё же прадед не дрогнул. Подняв лицо, покрытое гноем и опухолями, он посмотрел на меня глазами, полными нежности, но в то же время излучавшими суровый, ясный свет.

Я невольно выпрямил спину. Желая унаследовать волю того, кто был прославленным воином, я неумело, но изо всех сил отдал честь.

— Покойтесь с миром, прадедушка. Я непременно покажу вам, как мы шагнём в лучшее будущее.

Даже если я сам не достигну его, то мои дети, мои внуки... Непрерывно передавая гордость из поколения в поколение, они блестяще исполнят свой долг.

Нельзя допустить, чтобы мы вечно топтались на месте. Свобода — это достоинство. Дисциплина — это преемственность. Чтобы доказать совершенную красоту жизни, я воплощу истинную ценность смерти.

Я — Савитри. Эта клятва, данная здесь, — мой долг, в который я верю, долг славного стража «Империи» Шайва.

◇ ◇ ◇

Я определила для себя, что смерть — это азартная игра.

Жить или умереть — в конечном счёте, это лишь две стороны одной монеты. Они неразрывно связаны, поэтому и те, кто цепляется за жизнь, и те, кто жаждет смерти, в корне своём похожи. Они не хотят, чтобы страдания продолжались, желают избавиться от тревоги, и потому ставят будущее своей собственной плоти на то, что кажется им более прекрасным.

И никто на самом деле не знает, какой выбор принесёт умиротворение. Разве не так же было и до Великого Сдвига, когда бессмертные Амрита ещё не были бессмертными Амрита?

Что случается после смерти? Куда мы отправляемся? В рай? В ад? Или в небытие? Если всё это существует, то каковы критерии отбора? Даже мерило добра и зла — лишь одна из ставок, придуманная для удобства людей.

Поэтому я и назвала это азартной игрой. А если говорить проще — просто развлечение. Мои предки некогда учили, что нынешний мир подобен переполненному аду, и в стремлении к лестнице в рай они разделились на Федерацию и Империю, но, в сущности, всё это лишь иллюзии. Увлекаясь развлекательными фантазиями, они просто хотят придать своей жизни остроты.

Раз так, нужен тот, кто возьмёт на себя роль заводилы, кто будет энергично задавать тон, чтобы они не заскучали. Рождённая в семье с древними религиозными традициями, я, как харизматичный лидер, должна блистательно нести спасение.

— Больно – это неприятно.

Да, конечно.

— Страшно – это тяжело.

Я понимаю. Я и сама лет через пятьдесят-шестьдесят состарюсь, всё во мне разладится, и в конце концов я разрушусь и стану Сломленным Юга. Поскольку это касается и меня, я совершенно не намерена халтурить в предоставлении развлечений. Прежде всего, я сама решила наслаждаться этой игрой в полную силу, больше кого бы то ни было.

Какое понятие может так увлечь людей, чтобы страдания смерти показались им чем-то незначительным? Из нескольких пришедших на ум вариантов для начала я выбрала тот, что был мне очень близок в силу моего происхождения и воспитания.

В шесть лет я подсыпала яду в чай своему домашнему учителю. Я помню, как невольно прослезилась, видя, как его лицо быстро посинело, а затем стало багрово-чёрным — это было так, так жалко. «Простите, мне нужно кое-что проверить. Для вас, учитель, это, конечно, неоправданная жестокость, но это лишь этап проб и ошибок, так что простите меня, ладно?».

— Клянусь, это не будет напрасно.

Извиняясь, я затолкала в шкаф учителя, который бился в конвульсиях и хрипел, хотя сердце его уже остановилось. Конечно, сил тащить взрослого у меня тогда не было, так что я позвала слугу, дала ему денег и заставила помочь. Как преступление, это было довольно небрежно, но я надеялась на дальнейшее развитие событий и намеренно оставила следы.

И точно, на следующий день учителя в шкафу не оказалось. Более того, и слуга-сообщник исчез, якобы вернувшись к родным.

Мне стало весело.

В другой день я позвала к себе в комнату мальчика, с которым дружила в детстве, и проломила ему голову вазой. Я выбрала его объектом для эксперимента, потому что он вечно меня задирал, но сейчас думаю, что он, возможно, был в меня влюблён. Если так, то это, должно быть, то, чего он и желал, и я удовлетворена тем, что нам удалось построить значимые отношения.

И я снова спрятала его в шкаф. Он точно так же исчез на следующий день.

Ударила ножом старую няню. Спрятала в шкаф.

Устроила ловушку на стуле для верующего. Спрятала в шкаф. Немного поколебавшись, я натравила собак на матушку и, как обычно, спрятала её в глубине шкафа.

Все они исчезали на следующий день. С этим результатом эксперимент был завершён процентов на девяносто.

Не поймите меня неправильно, но я не серийная убийца. Во-первых, ни один человек не умер, так что этот ярлык неверен. К тому же, если уж на то пошло, я и с ума не сходила.

Я просто спокойно и в здравом уме продолжала свои изыскания. Поэтому, когда я предстала перед батюшкой для, так сказать, предварительной кульминации, моя позиция не изменилась. Пока я рассказывала ему обо всём, что произошло, батюшка смертельно побледнел. Его лицо, обычно строгое и подтянутое, исказилось, словно фигурка из расплавленной карамели, и он дрожал, а я не могла понять — плачет он или смеётся. Словно он узрел некое непостижимое, чудовищное зло, словно хотел сказать, что размышления о будущем дочери «страшнее смерти».

И потому я тихонько прошептала. С широкой улыбкой, изящно.

— Батюшка, если вы соблаговолите войти в шкаф, я больше так делать не буду.

Дальнейшее едва ли стоит рассказа: батюшка и по сей день находится в моём шкафу. В отличие от матушки и других, он всё время, всё время остаётся там, неизменно. Он несомненно был спасён. Образец отца, что превзошёл страдания смерти и посвятил себя «любви» — защите дочери. Пока он поглощён этим развлечением, даже бог не сможет посягнуть на него.

Как для харизматичного лидера, несущего спасение миру, моя первая работа началась весьма успешно. С тех пор я неустанно совершенствуюсь и, конечно же, получая огромное удовольствие, веду свою проповедническую деятельность. В последнее время я особенно усердно занимаюсь тем, что связано с корнем всех явлений.

Почему в далёком прошлом произошёл Великий Сдвиг? Если подумать, это совершенно естественный вопрос, но мало кто уделяет ему искреннее внимание. Впрочем, они, должно быть, заняты насущными проблемами, так что я понимала: смотреть на вещи в целом — это моя сфера. Как знаменосец, я обязана разбираться во всём, иначе будет трудно радовать всех.

Загадку следует разгадать. Чтобы утешить все души, пленённые болью, чтобы успокоить скорбящую вселенную.

Я — Вивас. Артистка «Теократии» Тривикрама, рисующая освобождение с помощью переполняющей любви.

И вот наконец мы достигли тех координат.

Сквозь тысячи полей сражений. Десятки тысяч поражений. Сложив сотни миллионов Сломленных Юга, мы добрались до края этого мира.

Земля Начала — место, откуда проистекают все явления, где произошёл Великий Сдвиг, источник бессмертных Амрита.

Это было нечто, что разбило вдребезги все существующие гипотезы, все надежды, все мифы. Расстилающийся чуждый горизонт нельзя было описать словами, не было ни единой зацепки для понимания, мы лишь ощущали, что он «другой», и стояли как вкопанные.

По сути, наши великие цели утратили смысл. Истинное бессмертие, правильная смерть, разгадка тайны — всё обратилось в фарс и рассыпалось в прах. Хоть наши стремления и различались, несомненно, та единственная вера под названием «молитва», которую мы разделяли, перед лицом ЭТОГО вывернулась наизнанку, перешла в иную фазу.

Но, несмотря на это...

— Ясно. Раз уж так вышло, ничего не попишешь.

Все, кроме меня, по-прежнему оставались полны решимости. Сжимая кулаки, стиснув зубы, они принимали свою вот-вот готовую рассыпаться на куски суть с неподдельной яростью — это было прекрасно.

Да, они были разгневаны. Было естественно гневаться, необходимо гневаться, и они гневались, потому что знали — только гнев позволит им остаться собой.

Но я... я не могла разгневаться…

Я знала, что не имею на это права... с тех пор, как потеряла «того ребёнка»...

Глядя краем глаза, как остальные один за другим предлагают способы справиться с ЭТИМ, я единственная не могла ничего сказать.

Естественно, все голоса, требующие моего мнения, сосредоточились на мне.

— Как вы поступите?

— Что ты хочешь сделать?

— Какой ты хочешь быть?

— Чего ты желаешь?

От этих следующих друг за другом вопросов сама основа моего существа содрогнулась.

Мы шестеро, достигшие этого места после бесчисленных битв, соперничества, ненависти и разговоров, познавшие компромиссы, предательство и взаимопомощь... Я могу с уверенностью заявить: таких тесных и нелепых уз наверняка нет больше нигде, и вряд ли они возникнут снова.

...Ах, как же я их люблю. Моих вечно неуправляемых боевых товарищей.

— Говори, что думаешь, Митра.

— Я...

Слишком дорожа товарищами, я здесь совершила непростительную нечестность. Я солгала, потому что боялась обнажить свою половинчатую, никчёмную истинную суть и разочаровать их.

Эта ненависть к себе рождает гнев. Я не могла простить себе эту низость — то, что я где-то даже радовалась вкусу этого заслуженного провала, который всё испортил в последний момент…

И как закономерный итог, сплелись слова, символизирующие мою суть.

— Я ни за что, не скажу, что правда за мной.

Жить — значит иметь устремления.

Мы, рождённые во вселенной без смерти, видели ценность не в содержании желаний, а в самом акте желания.

Всё — лишь история, сотканная человеческим сердцем. Именно поэтому она несовершенна, мимолётна, драгоценна и прекрасна.

К какому бы финалу ни привёл этот путь…

Я клянусь, сидя перед Наракой, что лишь одного я не утрачу — своей души.

Я — Митра. Мать и враг всего сущего, породившая мир, что позже назовут Троном Богов.