Перевод: Astarmina

— Ты в порядке, Джеффри?!

— Джефф! Не умирай!

— К-кто умирает... Кха?..

— О, Боже, наш Джеффри пересечет реку смерти, не увидев свадьбы Синди!

— Нет, я не могу! Кха! Я должен жить. Я должен дожить до свадеб Синди и леди... Ах...

— Прости, отец... Но я никогда не видела, чтобы кто-то умирал от кашля. Даже леди, попавшая в аварию, осталась невозмутимой, сколько еще вы намерены это продолжать?

— Эх! Кхе-кхем... Ах... Да, — смущенный упреками дочери, Джеффри потер лысую голову и смущенно улыбнулся.

Держа чашку с теплым молоком, Люмьер с любопытством наблюдала за шумными слугами.

Изначально в особняке работали только Синди и Джеффри. Но теперь перед ней стояли уже пятеро.

С учетом четырех внештатных работников, в этом особняке теперь трудились девять человек.

«Боже мой, я стала настолько богатой, что могу позволить себе нанять девять слуг».

Люмьер растерянно улыбнулась, увидев такие невероятные перемены.

Семья Лашантия пришла в упадок из-за неудачных вложений старшего сына. Они продали землю, которая хоть и не была обширной, но вполне позволяла жить, и переехали в столицу, оказавшись в полном разорении.

Синди и Джеффри последовали за ними в город, поклявшись служить разорившейся семье до самого конца, потому что были обязаны жизнями отцу Люмьер, виконту Хоббсу Лашантия.

Они работали почти задаром, поддерживая их. В ответ родители Люмьер предоставили им еду и жилье.

Даже после трагической аварии, унесшей жизни супругов Лашантия, Синди и Джеффри остались в особняке.

Они продолжали служить Люмьер с непоколебимой преданностью, словно это было их предназначением. Это была драгоценная преданность, особенно если учесть, что она была направлена на того, кто даже не являлся их родным ребенком.

«Но что же я такого сделала, чтобы за несколько лет так разбогатеть?»

Значительно более просторный новый особняк, множество слуг и даже статус художницы, получившее заказ от Тартьен.

«Это... Это не богатство и честь, которые могли бы достаться простому иллюстратору афиш».

Она была всего лишь коммерческой художницей, которая зарабатывала, рисуя афиши для оперного театра и портреты актеров.

К счастью, Левания была страной, где опера и театр пользовались огромной популярностью, поэтому недостатка в работе не было.

Портреты, выполненные ею, были такими детализированными, словно фотографии, а в набросках чувствовался смелый штрих, что делало ее довольно популярной среди художников. В результате она неплохо зарабатывала.

Но это было лишь «неплохо».

Как бы она ни раздумывала об этом, невозможно за год или два восстановить особняк и нанять почти десять человек.

— Это действительно странно, — пробормотала она, оглядывая дом, словно он принадлежал кому-то другому.

К ней подошла Тамия.

— Что странного, леди?

— Ну, дом стал таким красивым... Это просто удивительно, потому что я не помню, как это произошло.

Тамия, добавлявшая чайные листья, мед и подогретое молоко в наполовину пустую чашку Люмьер, улыбнулась и сказала:

— Для кого-то, кто говорит, что очень удивлен, вы кажетесь довольно спокойной.

— Правда? Нет, просто вы этого не видите, но мое сердце колотится.

Люмьер похлопала себя по груди, где громко билось сердце.

— Вы, должно быть, удивлены. Но выглядите спокойной, и это меня радует. Это напоминает мне вас в детстве.

Тёплый взгляд Тамии пробудил воспоминания из её детства.

«Ты очень смелая. Быть такой сильной после того, что ты пережила — это восхищает».

«Я не сильная. Я очень, очень грустная. Настолько, что мне не хочется ничего делать».

«Подобные слова требуют мужества. Поэтому вы очень смелая и удивительная. И если вам не хочется ничего делать, это нормально — бездельничать».

«Но виконт и виконтесса Лашантия беспокоятся обо мне...»

«Как это мило с вашей стороны. Заботиться о других, даже когда собственное сердце так сильно болит. У вас сильное и храброе сердце. Вам просто нужно время. Виконт и виконтесса это понимают. Поэтому все в порядке. Не чувствуйте себя виноватой. Это нормально — быть очень, очень грустной, пока сердце само не исцелится».

Слова, что грустить — нормально, каким-то образом задели ее юное сердце.

Она разрыдалась, облокотившись на плечо Тамии, и долго плакала.

«Все в порядке, миледи. Не бойтесь плакать».

Тамия обняла юную Люмьер, которая горько плакала, и погладила её по спине и плечам.

«Но почему же тогда мне было так грустно?»

Это случилось вскоре после того, как её удочерили в семью Лашантия.

Она помнила, как ей было сложно привыкнуть к новому дому, но никак не могла вспомнить, почему была так печальна.

«Неужели я... Глупая?»

Она постоянно теряла воспоминания, когда происходило что-то важное, и начала подозревать, что, возможно, это врождённое отклонение мозга.

Если бы это было так, с этим ничего нельзя было поделать. Люмьер тихо вздохнула и постаралась оставаться спокойной.

К счастью, сладкий травяной чай Тамии очень помогал в этом.

— Ух! Не могу сидеть на месте. Я обыщу весь город, найду ублюдка, который вел экипаж, и разобью ему голову! — в ярости вскочил Джеффри.

Его резкое движение заставило солнечный свет блеснуть на сияющей лысине. Сколько бы раз ни видела это, она никак не могла привыкнуть.

Люмьер, боясь, что может прожечь взглядом дыру на нем, быстро перевела взгляд на Синди. При видее этого, глаза девушки, которая едва успокоилась, снова наполнились слезами.

— Рана на этом прекрасном лице!

О, нет, ей не стоило смотреть.

— Не плачь, Синди. Разве это не прекрасно, что я стала менее красива? Ты всегда беспокоилась, что я слишком прекрасна, и какой-нибудь негодяй может задумать недоброе. Теперь тебе не придется об этом волноваться какое-то время.

На утешительные слова лицо девушки окончательно исказилось. Она снова принялась ругать кучера из Тартьен, кусая платочек.

В это время близнецы, которые тихо утешали Джеффри, осторожно подошли к Люмьер.

— Эм...

Удивленная их необычным поведением, Люмьер опустила взгляд на двух мальчиков, цеплявшихся за диван и смотревших на нее снизу вверх.

— Знаете, хозяйка...

О, Боже, они назвали ее хозяйкой. Чем, черт побери, занималась ее прошлое «я»?

— Хозяйка, вы правда ничего не помните? Значит... вы не помните и тот день, когда привели нас сюда?

— Вы помните наши имена? Вы же не забыли их, верно?

Близнецов звали Арвин и Дарвин.

Синди объяснила, что они были слугами, которые пришли в особняк около двух лет назад. Несмотря на их экзотическую и красивую внешность, парни в основном занимались физическим трудом. Она восхищалась ими, говоря, что они очень умелые и могут починить что угодно, несмотря на их внешний вид.

Но... Почему же эти красивые слуги смотрят на неё со слезами на глазах и называют «хозяйкой»?

— Простите, я не могу вспомнить... Это я просила вас называть меня «хозяйкой»?

На вопрос Люмьер близнецы разразились звонким смехом. Скорее всего, они были вовсе не детьми, но их свежий, юный облик заставлял её думать о них как о мальчишках.

— Нет. Мы просто хотели так называть вас.

— Вы велели нам называть вас леди, как и все остальные... Но нам больше привычно называть вас хозяйкой!

Привычно называть «хозяйкой»?

Кажется, у них было необычное прошлое. Выглядя испуганными, Арвин и Дарвин осторожно подняли яркие оранжевые глаза и спросили:

— Вам... это не нравится?

— Предыдущий хозяин сказал, что так можно...

Ох, дети. Это кажется настоящим плутовством...

Длинные светлые волосы, небрежно собранные и перекинутые через плечо, и белоснежная кожа, чище и прозрачнее, чем у любого ребёнка из аристократической семьи. А эти влажные от слез оранжевые глаза...

Глубокие и прекрасные, словно закатное небо, глаза были слишком влажными.

«Я ничего не могу сказать. Они заплачут, если я это сделаю».

Наблюдавшая за этим Синди покачала головой и хорошенько врезала близнецам по макушкам.

— Ай!

— А!

Оба одновременно закричали, хватаясь за головы. Глаза, сердито смотревшие на Синди, резко отличались от того, что мгновение назад видела Люмьер.

— Эй, вы двое, разве я не предупреждала, чтобы вы не заигрывали? Хотите три дня подряд чистить лук, а?

— Синди, ты ведьма...

— Ведьма-скупердяйка!

— Мелкие негодники?..

Услышав угрозу, близнецы поджали хвосты и убежали. Вздохнув, Синди повернулась к Люмьер и обеспокоенно спросила:

— Вы не помните людей, но помните, где вы работали? И совершенно не помните, как был построен этот особняк?

Люмьер кивнул в ответ.

Нахмурившись и прикоснувшись рукой к подбородку, Синди погрузилась в размышления. Вскоре она отвела Джеффри, который пытался сдерживать гнев, в сторону и прошептала ему на ухо:

— Но... этот человек... кажется, не помнит...

— Не делай поспешных выводов... подождём и посмотрим.

Они обменивались словами, которые казались тайными, но в то же время не совсем, бросая на Люмьер обеспокоенные взгляды.

— Что происходит?

Девушка отпила теплый чай и улыбнулась им. От этой невинной улыбки Синди оторопела.

— Но... скоро... этот человек может прийти...

— Поскольку мы связались... давай пока подождем...

Не выдержав, Синди внезапно воскликнула:

— Но, папа, этот человек не из тех, кто легко оставляет всё как есть!

Хм, этот человек?