— И что ты хочешь со мной делать?

— Не знаю. Не думал.

— То есть ты просто так здесь стоял, без всякой причины? Мог бы хоть об этом подумать, пока ждал. — Возмутилась она, на что Ги Хэ Юн пожал плечами.

— Ну, говорят, война войной, а обед по расписанию, так что давай сначала что-нибудь съедим? — Еда — это всегда правильно. Глубоко впечатлённая этим мудрым предложением, Чэ Ён охотно кивнула.

— Здесь где-нибудь продают «доккэби панманъи» [1]? Хочется его съесть.

[1] Доккэби панманъи (도깨비방망이) — буквально «дубинка доккэби (корейского гоблина)». Это популярная разновидность корейского корн-дога (хот-дога на палочке в тесте), обвалянного в кубиках картофеля фри перед жаркой. Своё название он получил за внешний вид, напоминающий шипастую дубинку мифического существа.

— «Доккэби панманъи»? Что это?

Ги Хэ Юн прищурился, словно слышал это название впервые в жизни. Нет, ну как современный старшеклассник может не знать, что такое «доккэби панманъи»? Можно не знать интегралы, но это-то должен знать каждый.

— Ну это, знаешь, хот-дог, на котором сверху налеплены квадратные кусочки картошки. Вот так. Правда не знаешь? — Только после её объяснений, подкреплённых жестами, он, кажется, что-то припомнил и тихо хмыкнул.

— Понял, что это. Но почему это «дубинка доккэби»?

— Потому что похоже на дубинку доккэби. У вас это так не называют?

— Просто картофельный хот-дог.

— Скучно.

— По-моему, это не у нас скучно, а у вас там как-то по-особенному. В любом случае, я знаю, где продают, пойдём. — Ги Хэ Юн, закинув рюкзак за спину, пошёл вперёд. Зачем так мучиться и нести его в руке, когда можно надеть на плечи? Часто видела, как парни так носят рюкзаки, и всегда было интересно.

— У тебя много книг в рюкзаке?

— Учебники и рабочие тетради, штук десять, наверное. А что?

— Просто думаю, не тяжело ли.

— Да не особо.

— Сильные у тебя руки.

Возможно, из-за долгого рисования у Чэ Ён были слабые запястья. Не то чтобы у всех, кто готовится к поступлению в художественный, были проблемы с запястьями, так что, вероятно, это была её личная проблема из-за осанки или привычек. В любом случае, в дни, когда она перенапрягалась, ей было больно даже поворачивать кран. Отдых помогал, но, будучи абитуриенткой, она не могла позволить себе не рисовать ни дня. Навык быстро теряется.

Один пианист говорил: если не играть день, это замечаешь ты сам; если не играть два дня, это замечает публика; если не играть три дня, это замечает даже пробегающая мимо собака. В искусстве было то же самое.

Встретив завистливый взгляд Чэ Ён, Ги Хэ Юн усмехнулся.

— Хочешь, поделюсь?

— Если уж и делиться, то поделись своей внешностью.

— У тебя и так всё в порядке, зачем тебе?

— Не от тебя я хочу это слышать.

Слышать от человека, занявшего первое место на общенациональном экзамене, что ты хорошо учишься, — это всё равно что слушать насмешку. Чэ Ён была уверена, что его внешность играла не последнюю роль в том, что жители острова считали его не человеком, а кем-то иным. Если бы Ги Хэ Юн выглядел как обычный парень, всё было бы иначе.

Даже не говоря о чертах лица, его кожа была белоснежной, без единого пятнышка.

И не только лицо. Шея, руки, предплечья, видневшиеся из-под закатанных рукавов, — все открытые части тела Ги Хэ Юна напоминали белый фарфор, созданный мастером, не терпящим ни малейшего изъяна.

Чэ Ён никогда в жизни не видела человека с такой безупречной кожей. Особенно если учесть, что у других парней в этом возрасте постоянно бывают прыщи или угри, его гладкая, как очищенное яйцо, кожа казалась ещё более чужеродной.

Само по себе отсутствие изъянов на коже человека было чем-то нереальным. Особенно на лице, которое больше всего подвержено внешним воздействиям. Обычно у всех есть хотя бы родинки. Не зря же говорят, что если на лице нет ни одной родинки, то это не человек, а призрак. Это означало, что такое практически невозможно. Но у Ги Хэ Юна было именно так. И это, к несчастью, было ещё одним фактором, заставлявшим людей считать его нечеловеком. Ему самому было бы лучше, будь он обычным.

Откусывая «дубинку доккэби», щедро политую кетчупом, Чэ Ён медленно наблюдала за Ги Хэ Юном. Она внимательно присмотрелась, думая, что, может, просто не заметила, но родинок действительно не было.

— Ты точно человек?

— То ты говоришь, что такого бесполезного бога, как я, не бывает. Что опять? — Ги Хэ Юн резко нахмурился. В его вопросе смешались раздражение и разочарование.

— Да нет, просто у тебя родинок нет. Говорят, если на лице нет родинок, то это призрак. Вот я и подумала, может, ты призрак. — Услышав ответ Чэ Ён, Ги Хэ Юн остолбенел. Затем он резко сократил дистанцию и стал пристально её разглядывать.

— А у тебя на ухе одна есть.

— И на виске была. Я её в больнице удалила. А у тебя, может, тоже где-то есть?

— Если хорошо поискать, наверное, найдётся. Ты же сказала, если нет, то призрак.

В его голосе слышался смех. Чэ Ён съела последний кусок и вытащила палочку. Ги Хэ Юн, который уже успел всё съесть, вертел пустую деревянную палочку между пальцами. Чэ Ён импульсивно предложила:

— Если тебе особо нечего делать, давай сходим туда. К святилищу у моря.

— К тому, что в запретах упоминается?

— Туда же просто входить нельзя, верно?

В запрете говорилось, что наказание последует за самовольное проникновение в святилище. Значит, просто посмотреть снаружи — не нарушение.

— Верно. Но… а ты, оказывается, бесстрашная. Все стараются даже близко не подходить. — Ги Хэ Юн с интересом посмотрел на Чэ Ён. Она указала на него палочкой и поторопила:

— Так идём или нет?

— Ладно, пошли.

Ги Хэ Юн, забрав у неё из рук деревянную палочку, охотно согласился. Бросив палочку в урну, мимо которой они проходили, он пошёл вперёд, не оборачиваясь. Чэ Ён молча последовала за ним.

* * *

Они шли около получаса.

— Видишь?

В конце того направления, куда указывал палец Ги Хэ Юна, виднелось деревянное строение, похожее на храм.

— Это и есть святилище.

Чэ Ён с любопытством подошла ближе. Она представляла себе жуткую заброшенную хижину, как в «Легендах родной деревни», но вблизи святилище оказалось зданием со старинным очарованием. Не было ни зловещей ауры, ни холодка по спине. Если бы не соломенная верёвка [3], перегораживающая вход, можно было бы подумать, что это обычный храм.

[3] Соломенная верёвка (새끼줄, сэккиджуль): в данном контексте имеется в виду гымджуль (금줄)— ритуальная верёвка из рисовой соломы, которая в корейском шаманизме используется для обозначения священного или запретного пространства. Её вешают, чтобы отогнать злых духов и несчастья. Часто в неё вплетают кусочки ткани, угля или бумаги.

— На удивление обычное.

— А ты думала, там стоны призраков будут слышны?

Безразлично ответив, Ги Хэ Юн перешагнул через верёвку своими длинными ногами. Чэ Ён вскрикнула от удивления:

— Эй! Туда же нельзя входить.

— А ты в это веришь?

Полностью перебравшись через верёвку, Ги Хэ Юн обернулся к ней.

Красные и синие тряпочки, привязанные к верёвке, мелко трепетали на ветру.

Чэ Ён замолчала. Честно говоря, ей было не по себе. Она не верила, но и делать то, что запрещено, не хотелось. Однако взгляд Ги Хэ Юна, в котором читались то ли разочарование, то ли презрение, поколебал её.

Ладно. Главное, не открывать ту дверь, верно?

Чэ Ён сжала кулаки и перешагнула через верёвку. Ги Хэ Юн мельком взглянул на неё, отвернулся и пошёл дальше. Его рука легла на засов.

— Эй, это…

Прежде чем Чэ Ён успела его остановить, он снял засов. Скрипнув, изношенная дверь приоткрылась. Совсем чуть-чуть, так, что Чэ Ён ничего не было видно. Но Ги Хэ Юн, стоявший вплотную, наверняка мог видеть.

То ли ей показалось, то ли на мгновение повеяло холодным ветром.

Ги Хэ Юн никак не реагировал. Это было не похоже на невозмутимость. Он застыл на месте, словно окаменев. Чэ Ён охватило дурное предчувствие.

— Эй.

Она позвала, но он не шелохнулся. Чэ Ён повысила голос:

— Эй? Ги Хэ Юн!

Только тогда он, словно освободившись от оков, двинулся. Задвинув засов обратно, он медленно повернулся. Это было не нормальное движение, а скорее преувеличенное, как в замедленной съёмке кино.

В одно мгновение в голове Чэ Ён пронеслось множество мыслей.

Разве не закон фильмов ужасов гласит, что если сделать то, что запрещено, или пойти туда, куда не велят, обязательно придётся заплатить? Конечно, они не были персонажами фильма ужасов, но иногда реальность превосходит вымысел. Так что, если вдруг с Ги Хэ Юном что-то случилось… Пока Чэ Ён, вся напрягшись, смотрела на него, он усмехнулся.

— Испугалась?

— А?

— Ли Чэ Ён, не ожидал от тебя, трусиха.

Чэ Ён, до этого момента не понимавшая, что происходит, наконец осознала, что её разыграли, и вспылила:

— Ты же сам нагнал атмосферу, будто там что-то есть!

— Да что там может быть? И даже если там что-то есть, разве оно причинит мне вред? Если эта бредовая вера — правда, то я ведь бог, — криво ответил Ги Хэ Юн. Подумав, она поняла, что в его словах была своя логика.

— Короче говоря, ты так смело себя вёл, потому что был уверен в своей безнаказанности.

— Не волнуйся. Если я действительно бог, то на этом острове тебе ничего не грозит. Трусиха Ли Чэ Ён.

— Кто это трусиха?

— Когда я медленно обернулся, у тебя на лице кровинки не было.

— Зачем ты так используешь чужое беспокойство? У тебя ужасный характер, — не сдержавшись, выпалила Чэ Ён, и выражение лица Ги Хэ Юна изменилось. Словно услышав что-то совершенно новое, что требовало перепроверки, он спросил:

— Ты за меня волновалась?

— А то ты думаешь, я бы не волновалась? Ты же не бессмертный дракон [2].

[2] Ёнгари тхонппё (용가리 통뼈): дословно «цельная кость Ёнгари». Ёнгари — это имя монстра (кайдзю) из южнокорейского фильма 1967 года, ремейк которого вышел в 1999. Выражение «ёнгари тхонппё» используется в разговорной речи для описания кого-то очень сильного, выносливого или неуязвимого, практически бессмертного.

— «Бессмертный дракон» — это ещё что за выражение из ниоткуда? — пробормотал Ги Хэ Юн, помолчал немного, а затем бросил как бы невзначай: — Впервые кто-то за меня волнуется.

— Что за бред. А твои родители?

— Мои родители — очень ярые верующие. Если сравнивать с христианством, то они из тех, кто двадцать четыре часа в сутки ходит с плакатами «Иисус — в рай, неверующие — в ад». Как они могут верить, что я бог, если сами же меня и создали?

Ги Хэ Юн пробормотал это с таким видом, будто совершенно этого не понимал. Чэ Ён согласилась и добавила:

— И правда. Странно думать, что если сырьё и производство — «сделано на острове», то конечный продукт — «сделано на небесах». — Она просто высказала своё честное мнение, но Ги Хэ Юна это так рассмешило, что он, заливаясь смехом, задал совершенно неожиданный вопрос:

— Ты случайно не актриса?

— О чём ты?

— Я иногда думаю, что могу быть главным героем шоу вроде «Шоу Трумана». Я ведь обычный человек, а все называют меня богом. Может, где-то идёт «Шоу Ги Хэ Юна»? И ты на самом деле тоже актриса. Роль… ну, единственной понимающей меня первой любви, которая приехала из другого города и относится ко мне без предрассудков?

— Что ты несёшь? Я тоже главный герой своей жизни, так что не надо насильно делать меня проходным статистом в твоём мире.

— Ну да, для статиста у тебя слишком крутой нрав.

Обмениваясь этой пустой болтовнёй, они покинули святилище. Чэ Ён хотела спросить, что он имел в виду под «первой любовью», но передумала. Вдруг это было просто слова без особого значения, а она, придравшись к нему, только создаст неловкую атмосферу.

— Тебя проводить до того места, где мы вчера расстались? — Ги Хэ Юн первым сменил тему. Чэ Ён кивнула.

— Да.

Не говоря прямо, что проводит её, Ги Хэ Юн пошёл к тому месту, где они вчера попрощались. Для Чэ Ён, которая ещё плохо ориентировалась в окрестностях, это была приятная услуга.

— Спасибо.

— Это за «дубинку доккэби».

Коротко ответив, Ги Хэ Юн развернулся и пошёл обратно той же дорогой. Обещания встретиться завтра, как и ожидалось, не последовало.