Через три дня после того сна, утром, когда Ли Чэ Ён собралась в школу, её остановила бабушка.

— Нам сегодня нужно кое-куда сходить.

— Бабушка? Мне же в школу.

— Сейчас не до школы!

— Бабушка, но как же...

При поступлении смотрят и на аттестат. Прогулы или опоздания ни к чему хорошему не приведут. К тому же Ли Чэ Ён уехала из дома и приехала сюда только ради того, чтобы поступить в художественный. Ей хотелось избежать всего, что могло хоть немного помешать поступлению. Приняв решение, Чэ Ён попыталась уговорить бабушку:

— Если это не срочно, может, я схожу после школы? Опоздания и прогулы записываются в личное дело, а это потом может повлиять на поступление. Из-за такой мелочи можно пролететь...

— Сейчас не до университета! — рявкнула бабушка.

Ли Чэ Ён от удивления замолчала. Бабушка впервые так повысила голос. Пока Чэ Ён ошарашенно молчала, тётя потёрла лоб, будто у неё разболелась голова.

— Чэ Ён, послушай бабушку.

— Тётя.

Ли Чэ Ён посмотрела на дедушку. Он молча сидел на диване, лицо у него было мрачнее тучи. Необычная атмосфера, повисшая в доме, подсказала Чэ Ён, что что-то стряслось.

— Да что такое? Что случилось?

— Ты... ты вчера.

Тётя хотела ответить, но, видимо, не решаясь, провела ладонями по лицу. Затем, закрыв лицо руками, она договорила:

— Ты вчера спала... спала, а потом вдруг вышла посреди ночи и начала пританцовывать в тёмной гостиной. Я испугалась, пыталась тебя остановить, но ты будто не слышала, всё смеялась и смеялась. А потом, как ни в чём не бывало, вернулась в комнату и легла спать.

От слов тёти у Ли Чэ Ён по спине пробежал мороз.

— Я? Вы уверены, что это была я?

Тётя промолчала. Тяжёлая, гнетущая тишина была красноречивее любых слов.

— Расскажите... расскажите подробнее. Как всё было?

— Я не могла уснуть и смотрела телевизор. Потом решила, что пора ложиться, выключила свет в гостиной и пошла на кухню выпить воды. И тут ты выходишь из комнаты. Я тебя окликнула, но ты проигнорировала меня и пошла в гостиную. Но походка у тебя была странная. Будто ты шла не сама, а тобой управляли... Я смотрела, а ты начала смеяться и танцевать. Глядя в пустоту, как одержимая.

Голос тёти начал дрожать.

— Я испугалась, хотела тебя остановить, но сколько я ни звала, ты не обращала внимания. Попыталась схватить, но ты оттолкнула меня с невероятной силой и продолжила танцевать. Тогда я разбудила маму и папу. Попросила помочь. Но мы втроём набросились, а остановить тебя одну не смогли. Так продолжалось довольно долго, а потом ты вдруг резко прекратила танцевать и сама пошла в комнату. Мы бросились за тобой. А ты лежишь в кровати и спишь, как ни в чём не бывало.

От шока у Ли Чэ Ён загудело в голове. Неужели я прошлой ночью вытворяла такие жуткие вещи? Не верилось, хотелось, чтобы кто-нибудь всё опроверг, но никто этого не сделал. Тётя, словно добивая её, добавила:

— Я видела это вчера впервые, но, возможно, это случалось и раньше.

Только тогда до неё дошёл весь ужас происходящего, и ей стало по-настоящему страшно. Она представила эту сцену — тёмная гостиная, она смеётся и танцует в одиночестве, — и у неё похолодели затылок и спина, выступил холодный пот.

— Теперь поняла? Не время сейчас идти в школу. Пойдём скорее.

Бабушка схватила её за запястье. Ли Чэ Ён осознавала серьёзность ситуации, но всё равно колебалась, не зная, можно ли вот так пропускать школу. Тётя вмешалась:

— Я позвоню твоему классному руководителю и скажу, что тебе плохо и ты пошла в больницу, не волнуйся.

— Спасибо. Но куда мы идём?

Она понятия не имела, где лечат лунатизм. Вроде не в хирургии и не в терапии... Может, в психиатрии?

Если в психиатрии, то ей не очень хотелось туда идти. Не то чтобы у неё были предрассудки, но она не была уверена, что сможет справиться с тем, как к ней будут относиться окружающие. К тому же был смутный страх, что это может как-то негативно сказаться на поступлении в университет.

— Если это психиатрия, то мне нужно сперва посоветоваться с родителями и самой подумать...

— Нет. Ты должна пойти к Жрецу.

Такого ответа она никак не ожидала. Ли Чэ Ён на мгновение застыла, но тут же догадалась, что Жрец — это тот самый шаман с острова, и взбунтовалась:

— Если я заболела, то надо идти в больницу, а не в гадальный дом! Сейчас что, времена Трёх царств, что ли?

— Это не та болезнь, которую лечат в больнице!

— Но это же лунатизм! Почему его нельзя вылечить в больнице?

— То, что у тебя, — не лунатизм.

Бабушка была непреклонна. Её уверенный тон на мгновение испугал Ли Чэ Ён, но неприязнь к шаманизму была сильнее.

— Если не лунатизм, то что? В меня бес вселился?

— Шаман всё объяснит. Так что пойдём.

— Бабушка!

Сколько Ли Чэ Ён ни смотрела умоляюще, суровое выражение лица бабушки не менялось. Обычно стоило ей немного покапризничать, и бабушка была готова на всё. Но сейчас по её непреклонному, суровому виду Чэ Ён поняла, что компромиссов не будет.

Если бы на месте бабушки были родители, она бы взбунтовалась сильнее. Но бабушка не была для неё таким уж близким человеком. Хоть они и были родственниками, они не жили долго вместе, и в этом доме Ли Чэ Ён, по сути, была нахлебницей. В иерархии власти было ясно, кто наверху. Она не могла ослушаться.

Бабушка практически силой потащила её в гадальный дом. Чэ Ён было крайне неприятно идти просить помощи у этого шамана. С какой стати я должна унижаться перед этим шарлатаном?

Гадальный дом, который, как она думала, будет увешан красными тканями и статуями божков, на удивление оказался обычным. Даже обычной свечки нигде не было. Если бы бабушка не сказала, что они идут к шаману, Чэ Ён подумала бы, что они просто пришли в ухоженный традиционный дом.

Паксумудан тоже был одет не в пёстрый шаманский наряд, как в тот раз на ритуале, а в обычную повседневную одежду. Лицо без грамма косметики при ближайшем рассмотрении казалось неестественно молодым, но, на первый взгляд, он был похож на обычного человека.

Бабушка в мельчайших подробностях выложила ему всё, что случилось ночью. Ли Чэ Ён от стыда хотелось провалиться сквозь землю. Что этот мошенник вообще может знать? И зачем бабушка так унижается и умоляет его? Она злилась на бабушку за то, что они сидят здесь, вместо того чтобы пойти к специалисту.

— Вот мы и прибежали к вам. Жрец, что же случилось с нашей внучкой? Это злые духи? Или, не дай бог... синбён [1]? Ни то, ни другое нам не нужно. Пожалуйста, сделайте так, чтобы эта девочка могла жить, как все. Она в таком юном возрасте уехала от родителей на этот остров, чтобы рисовать. Я, старуха, всё что угодно сделаю, умоляю, спасите мою внучку, Син-гван-ним!

• [1] Синбён (신병, 神病): Дословно «болезнь бога». В корейском шаманизме — состояние, когда человека избирает божество или дух, чтобы сделать его шаманом. Оно сопровождается физическими (боль, слабость) и психическими (галлюцинации, странное поведение) симптомами. Считается, что если человек не примет свою судьбу и не станет шаманом (не пройдёт ритуал синнэрэ), он будет страдать и может умереть.

Когда бабушка начала кланяться мужчине, который был намного моложе её, Ли Чэ Ён больше не могла терпеть.

Её сердце сжалось от вида бабушки, искренне переживающей за внучку, и тут же вскипело от злости на мужчину, который смотрел на это, не моргнув глазом.

Да разве это нормально? Если пожилой человек, который тебе в матери годится, так унижается, нужно хотя бы из вежливости попросить её встать! А он смотрел на это с таким безразличием, будто его это не касается. Чэ Ён сделала глубокий вдох и уже открыла рот, чтобы высказать ему всё, но в этот момент он заговорил.

— Это не синбён. Он не желает использовать этого ребёнка для таких целей, — сказал паксумудан. Слова определённо исходили из уст мужчины, но было странное, неприятное ощущение, будто говорит женщина. У Чэ Ён по спине пробежал мороз. То странное чувство, когда она случайно встретила его на улице, не было обманом.

Лицо бабушки посветлело. Чэ Ён наконец догадалась, что такое этот «синбён». Оказалось, это та самая загадочная болезнь, когда нужно принять «призвание» и стать шаманом, иначе будешь чахнуть и умрёшь. Вот почему бабушка потащила её не в больницу, а сюда...

Чэ Ён, до этого считавшая, что у неё просто лунатизм, похолодела. Но, несмотря на это, её гордость не позволяла поверить в существование «синбёна» в двадцать первом веке, а не в двадцатом. Она не хотела принимать эту ложную веру, которая царила на острове. А во главе этой веры стоял он, этот паксумудан.

— Но Он желает стать её момджу [2].

• [2] Момджу (몸주, 身主): Дословно «хозяин тела». В шаманизме — это божество или дух предка, который вселяется в тело шамана (или, как в данном случае, обычного человека) и становится его покровителем, даруя ему свои силы.

— Что? Момджу? О чём вы...

— Моё тело не принадлежит мне. Как и тела других, подобных мне. У тела есть свой хозяин. Понимаешь, о чём я?

— Но! Вы же только что сказали, что ей не суждено стать шаманкой!

— Верно. Шаманкой она не станет. Он желает её по другой причине, а не для служения.

Для Ли Чэ Ён это был набор бессмысленных слов. Но бабушка, кажется, что-то поняла и с побелевшим лицом вцепилась в одежду паксумудана. Её морщинистые руки тряслись.

— Нельзя! Эта девочка не здешняя, она поживёт здесь немного и вернётся к родителям. Умоляю, спасите её!

— Я же её не съедаю. Какой смысл просить меня о спасении? — мягко ответил паксумудан.

Было жутко слышать такой голос от сорокалетнего мужчины. Если прислушаться, голос был мужской, но с каким-то женским призвуком, будто они говорили в унисон.

— Не говорите так, Жрец, помогите. Она же совсем дитя. Сами видите, ещё ничего не боится, пострелёнок. Нельзя взваливать на неё такое испытание, это слишком жестоко. Смилуйтесь, сделайте так, чтобы она могла жить, как все её ровесники. Я, старуха, прошу вас первый и последний раз, умоляю.

— Ещё неизвестно, испытание ли это, а ты уже причитаешь.

— То... то есть, это не испытание?

— Не знаю. Этого нельзя предсказать, и потому это опаснее всего.

— Как же так! Жрец, умоляю, сделайте так, чтобы она жила как обычный человек. Если вы это сделаете, я, старуха, жизнь за это отдам.

— Бабушка!

Чэ Ён, до этого молчавшая, испуганно вскрикнула. Но бабушка, не обратив на неё внимания, с трагической решимостью смотрела только на паксумудана. Тот окинул её своим непроницаемым взглядом и сказал:

— Я хочу поговорить с этой девочкой наедине. Решение приму после.

— Да? Да. Умоляю вас, спасите это дитя, это неразумное созданье.

Бабушка, умоляя до последнего, вышла из комнаты. Оставшись с паксумуданом наедине, Ли Чэ Ён сжала кулаки. В тот же миг атмосфера в комнате изменилась, словно по щелчку.

Паксумудан, до этого не проявлявший никаких эмоций, растянул губы в улыбке.

— Я всё ждал, когда мы встретимся. Вот и увиделись.

Это был безупречный, идеальный женский голос.

От внезапной перемены голоса Чэ Ён испуганно вздрогнула. Обычный человек на его месте сделал бы вид, что обеспокоен, но паксумудан лишь с лёгкой улыбкой оглядывал её с ног до головы.

— Ты понравилась Ему больше, чем ожидалось. Я вижу, Он оставил на тебе множество следов.

— Что это значит...

— Но ты ещё совсем юное дитя, и мне тебя жаль. Поэтому я выслушаю тебя. Ты должна честно ответить на мой вопрос.

Паксумудан легонько почесал подбородок кончиками пальцев и спросил:

— Хочешь ли ты прожить обычную жизнь, как того желает твоя бабушка?

В любой другой ситуации Чэ Ён не стала бы так просто отвечать. Вспомнив об отношениях Ги Хэ Юна и этого мужчины, она должна была взбунтоваться. Как и тогда, на улице. Но сейчас всё было иначе. Она чувствовала себя лягушкой перед змеёй и не смела пошевелиться.

Ощущение, будто, если я ослушаюсь, моё сердце взорвётся. Словно нить её жизни лежала на этой бледной ладони.

Может, её так выбила из колеи внезапная смена голоса? Но даже если и так, её охватил необъяснимый страх. Как бы то ни было, Ли Чэ Ён решила не игнорировать то, что чувствовала.

Это не вопрос выбора или предпочтений.

Я должна ответить. И ответить осторожно.

Обычная жизнь. Неплохо. Выскочек не любят.

Всё равно у меня нет такого таланта, чтобы войти в историю, так зачем выделяться? Если жить как все, то и мучиться не придётся, и уставать.

Она уже решила согласиться, но тут...

«Грань, она пугает, только пока её не пересёк. А стоит перешагнуть — и это уже не страшно».

«Иди ко мне, Ли Чэ Ён. Переступи черту, иди туда, где я».