— Мне совершенно всё равно, нравлюсь ли я какой-то там заикающейся простолюдинке. И самому уж точно не до таких глупостей.

Кто сказал, что мир идей — идеальное и прекрасное место? Философ ведь ничто иное, как неисправимый идеалист.

Грейс, встревоженная затянувшимся кашлем леди Монтегю, пошла проведать её и невольно услышала эти слова. Впервые она испытала на себе боль утраты — и причиной тому стал именно Ричард Спенсер.

До сих пор, даже когда Ричард был груб, язвителен или эгоистичен, Грейс не придавала этому значения: её не волновали ни добро и зло, ни красота и уродство, ни чёрное и белое. Но теперь всё оказалось иначе. В голове зашумели вопросы: что есть истина, где ложь, что прекрасно, а что безобразно — и ни на один она не находила ответа.

Возможно, всё дело в том, что Грейс по нaивности верила: Ричард всегда прав, добр, прекрасен и чист душой. Даже из страха отказавшись от его великодушного предложения быть друзьями, она была уверена, что он не станет смеяться над её признанием.

Слова — действительно страшная вещь. Стоит мыслям обрести форму звуковой волны, как они начинают влиять на других и становятся явлением. В этом — их сила.

Какой бы умной ни была Грейс Гёртон, её странная, запинающаяся речь заслоняла остроту ума и придавала девушке неловкий облик. Волны её голоса всегда казались несовершенными.

Подлинные намерения Ричарда, какими бы они ни были, терялись под гнётом его сурового, высокомерного тона, так что казалось, будто он пренебрегает чувствами Грейс. Слова его были слишком резки.

«Заикающаяся простолюдинка» — объективные истины её положения. Все их знали, и сама Грейс могла стерпеть подобные слова, не давая волю эмоциям.

Но стоило этим словам сорваться с уст Ричарда Спенсера, как для Грейс они обернулись личной правдой. Прежде он возвысил её, назвав по имени; теперь же, соединяя её с «глупостью», словно лишил всякой ценности.

Сойдя с качелей и оказавшись на неподвижной земле, Грейс Гёртон всё ещё хранила в себе безответную любовь к Ричарду. Но впервые потеря, которую он ей причинил, вызвала перемену в постоянной величине, определявшей угол наклона весов.

В этом действительно было что-то от алгебраической прямой y = ax: одно число меняет весь наклон — чем оно выше, тем резче поднимается линия, чем меньше, тем спокойнее она идёт.

Чувство, столь долго определявшее всё существование Грейс, стало слабеть. Соответственно, наклон весов менялся: её чаша опускалась всё ниже.

А Ричард Спенсер, всегда прочно стоявший на земле как предмет её влюблённости, вдруг потерял своё превосходство. Отказавшись от дара, который он ей бросил, Грейс застала его врасплох.

И утраченное им преимущество, и неожиданное смятение, приподняли его чашу весов вверх. Так между Грейс Гёртон и Ричардом Спенсером установилось неожиданное равновесие.

***

Прошло несколько дней с тех пор, как Ланселот и Элеонора покинули Бат, а Ричард Спенсер один вернулся в Лондон. Возвратился, чтобы разобраться с хаосом, который остался после них, и принять на себя те обязанности, которых столько времени избегал.

Джеймс Спенсер, граф Уормлейтона, передал сыну полномочия главы рода. Это решение было принято ещё до отъезда Ричарда в Грентебридж.

Хотя «передача полномочий» звучала внушительно, на деле это было лишь удобным поводом уклониться от ответственности. Точно так же графиня Спенсер, уязвлённая поступком второго сына, заперлась в вилле под Батом.

Безрассудная парочка лишь мельком заехала в лондонскую резиденцию графа, после чего отправилась прямиком в Галлию — добиваться разрешения на брак у отца Элеоноры, герцога Шарлоттского.

Когда герцог узнал, что его обожаемая старшая дочь отвергла жениха — будущего графа Спенсера — ради его же брата-близнеца, его ярость не знала границ. Он немедленно направил в Лондон своего представителя с официальным протестом и заключил беглецов под домашний арест в замке Шарлотт.

Такое обращение было несправедливо по отношению к Ланселоту, который оставался законным сыном рода Спенсеров. Поэтому Ричард отправил формальное письмо с разъяснением, что не он виновен в разрыве помолвки с Элеонорой д’Эстре.

Он также дал ясно понять, что если Ланселота Спенсера в ближайшее время не вернут в Англию, он примет меры всеми доступными способами.

Впрочем, истинной заботой о судьбе брата тут и не пахло: Ланселот был всего лишь удобным предлогом, а настоящей причиной столь грозных писем было стремление минимизировать потери, которые сулит разрыв помолвки.

Ричард желал сохранить хотя бы часть огромных выгод, полученных по договору аренды плодородных галльских земель. Ведь для того, чтобы хлопнуть в ладоши, нужны две руки: Элеонора, как одна из сторон контракта, должна была отвечать за «хлопок» с Ланселотом.

В конечном счёте, отцу Элеоноры придётся компенсировать проступок дочери.

Ланселот Спенсер должен был оставаться в замке Шарлотт вплоть до завершения переговоров. Так как его жизни ничего не угрожало, Ричард решил затянуть процесс как можно дольше, понуждая герцога наконец занять место за столом.

Так Ланселот превратился в бесполезного заложника для герцога Шарлоттского и одновременно в коня на шахматной доске Ричарда Спенсера.

Конь — единственная фигура, способная перепрыгивать через других. Он движется непредсказуемо, выкидывает номера, которые никто не в силах предугадать. Ни пешки, ни слоны, ни ладьи, ни даже ферзь не могут противостоять ему напрямую.

Благодаря этой особенности, Элеонора — королева Шарлотта — пала перед Ланселотом, конным рыцарем Камелота. А Король-Лев остался на шахматном поле в гордом одиночестве, лишившись своей королевы.

В результате знатные дома, имеющие на выданье дочерей, наперебой присылали приглашения в графскую резиденцию на Вестминстерской улице — вдруг получится занять вакантное место будущей графини Спенсер. Остальные светские львицы Лондона, жужжащие от слухов о Спенсерах, и вовсе не дали бы покоя одинокому королю.

Но сам Ричард Спенсер, неожиданно оказавшийся желанной добычей и главным завидным женихом столичного общества, оставался к суете совершенно равнодушен. В отличие от Грэма Гарольда, который годами жил под пристальным вниманием, у Ричарда не выработался иммунитет к жениховским притязаниям.

Всё потому, что ещё до рождения он был «обручён» с леди из Галлии. С самого детства Ричард практически находился в положении женатого человека.

— Милорд, от семьи Уиттингемов пришло приглашение на чай, — сообщил как-то Себастьян.

— Отклони.

— А что сказать по поводу музыкального вечера у Бьёрков?

— Тоже отклони.

— Тогда ещё надо ответить на приглашение на день рождения младшей дочери в поместье Адлер…

— Себастьян.

— Да, милорд?

— Сколько лет этой младшей дочери?

— Шесть лет.

— Ты издеваешься надо мной?..

Себастьян ежедневно сражался с потоком приглашений, обрушившихся на дом Спенсеров. Если бы Ричард просто велел отклонять все без разбору, это бы не стало столь мучительным занятием. Но его причуда — выслушивать каждое приглашение, чтобы отказать лично, — медленно, но верно сводила камердинера с ума.

— Ну, по крайней мере, разница не в двадцать лет. К тому времени, как она станет совершеннолетней, вам едва исполнится тридцать с небольшим, милорд.

— Ах, значит, даже тогда я буду моложе, чем ты сейчас, Себастьян.

— Ха-ха-ха… — Себастьян широко улыбнулся, сжимая и разжимая кулак за спиной.

Злой дух, овладевший Ричардом Спенсером в Батском доме, исчез, едва тот покинул виллу. То ли всему виной была скверная аура особняка, то ли что-то иное, но, вернувшись в Лондон, Ричард с ледяным хладнокровием принялся разбирать ворох дел.

Родительское — или, вернее, камердинерское — убеждение, что «мой ребёнок способен на всё, если только захочет», оказалось верным. Ричард исполнял обязанности наследника с такой прилежностью, что трёхлетнее отсутствие в Грентебридже казалось сущей мелочью.

Однако оставалась одна проблема. Если прежний злой дух и покинул тело, то будто сам Ричард Спенсер переродился в дьявола. Идеальным было бы вернуть прежнего ангела — но пока оставалось довольствоваться тем, что есть.

Развить в себе неприятную привычку с маниакальной тщательностью разбирать приглашения и любовные письма, не проявляя к ним ни малейшего интереса, — простительно. Но доводить себя до полного изнеможения в пылу раздражения — уже хуже.

Ричард никогда не говорил о том, что могло бросить тень на него, но догадаться было нетрудно: в какой-то момент он безнадёжно промахнулся, упустив мяч, посланный судьбой.

Что проку в титуле первого жениха Англии и в благосклонности высшего света? В глубине души он всё так же жил как человек, чей выбор однажды уже был сделан.

«Во имя Сына Божьего повелеваю тебе: злой дух, изыди!» — бормоча под нос молитву об изгнании нечисти, Себастьян собрался с силами и решительно выступил против дьявольского наваждения. Он обмакнул пальмовую ветвь в святую воду и окропил пространство возле уха Ричарда Спенсера. Святую воду, между прочим, освятил сам…

— Мисс Грейс Гёртон вернулась домой вместе с леди Монтегю.

— …

И как же отреагировал дьявол на святое окропление? Он умолк — точно немой, наевшийся мёда. Почувствовав облегчение от удачно совершённого «изгнания», Себастьян с лёгким сердцем покинул кабинет.