— То, что большинство персонажей в этой истории — преступники и люди низшего сословия, может показаться грубым и шокирующим.

— Но мы должны признать: даже в самых безобразных и печальных рассказах порою скрываются самые чистые и добродетельные уроки.

— Потому я и стремился показать через главного героя истину этого мира — что «добро» выживает, пройдя сквозь все испытания, и в конце концов торжествует.

В здании приходской школы при приюте в Доклендсе свет не гас и за полночь. Дешёвые свечи неустанно источали едкий чёрный дым, но и он не мог заглушить пылавшее в ученицах стремление к учению.

Собравшиеся вплотную девушки по очереди вслух читали предисловие к роману, который Грейс Гёртон с трудом переписала и раздала каждой. Одна за другой они спотыкались о строки, но дочитывали до конца. Когда последняя ученица замолкла, Грейс захлопала в ладони, её лицо светилось, словно отблеск колеблющегося огонька свечи.

— Э-то было прекрасно. В-вы все справились замечательно.

Тут девочка, сидевшая в самом переднем ряду, подняла руку. На ней было поношенное, залатанное синее платьице.

— Но, учительница, я ничего не поняла.

— Лили — дурочка.

Ученицы находили младшую из них до невозможности милой. Дразнили её часто, но любили и баловали ещё чаще. Вот и теперь соседка уступила ей кусочек патоки, и сладость каталась во рту у Лили.

— Ах, это значит, что как бы ни была тяжела жизнь, в конце непременно случится что-то хорошее.

Грейс улыбнулась. В действительности история не сводилась к столь простому выводу. В книге было куда больше злодеев, чем добродетельных душ, и нередко добрые герои оказывались принесены в жертву.

Этот роман, недавно наделавший шуму в литературных кругах Англии, показался Грейс правдивее всех прочих. Лишь здесь, среди городской нищеты, она впервые по-настоящему ощутила, каково бремя бедняков.

Лили, которой не исполнилось и десяти, имела более тёмное лицо, чем прочие, — примета детей, трудившихся на спичечных фабриках. Кончики тонких палочек обмакивали в химикаты, и рабочие дышали ядовитыми испарениями весь день напролёт. От долгого воздействия кожа темнела, а в тяжёлых случаях нижняя челюсть начинала гнить и деформироваться.

Положение остальных учениц было немногим лучше. Женщины, трудившиеся на пороховых и снарядных фабриках, ходили с желтоватыми лицами и руками — следствием того, что весь день им приходилось работать с взрывчатыми порошками голыми руками. За это их прозвали «канарейками трущоб».

Глядя на девушек, Грейс испытывала чувства, которым не находила слов. Внутри неотступно грызло глухое, неразрешимое раздражение.

Именно в такие минуты этот роман становился для неё утешением. Он задавал вопросы всему обществу Англии — те самые, которые она сама не могла сформулировать, — и словно говорил за неё. Грейс думала, что в этом и заключается подлинная сила литературы.

Герой истории обретал счастье, пройдя сквозь бесчисленные беды. Именно из-за этого финала Грейс уговаривала своих учениц читать книгу.

Она боялась, что вселяет в них пустую надежду. Но вскоре поняла: надежда в девушках уже живёт. Их упорство приходить сюда, даже будучи изнурёнными после фабрик, и было этой надеждой.

— У-уже так поздно. Б-будьте осторожны по дороге домой. В-в следующий раз я буду учить вас арифметике.

— А нам обязательно нужно учить арифметику, учительница?

Это спросила Эмили — «канарейка», что старательнее всех занималась у окна.

— Н-недостаточно лишь читать цифры. В-вы должны знать сложение, вычитание, умножение и деление.

Грейс вспомнила слова Терезиуса о том, будто бедным вовсе ни к чему умение считать. Но с тех пор, как перед её глазами предстали их хитро урезанные жалованья, всё крепче становилось убеждение: учить девушек арифметике необходимо.

— Ч-что ж, до свидания.

Ученицы поспешно покинули приют. Грейс прислонилась к стене класса и перевела дух, наблюдая, пока они не скрылись в тёмных переулках. Щёки её были тронуты нежным румянцем, словно лепестками распустившегося пиона.

* * *

— Вам понравилось созерцать тяготы бедняков?

Себастьян, с трудом подавив зевок, произнёс это с откровенной насмешкой. Он и Ричард Спенсер прятались в тени дерева под окном учебного класса, наблюдая за тем, как Грейс ведёт занятие.

Зрелище, надо признать, было примечательное.

Правый уголок губ Ричарда Спенсера едва заметно приподнялся. Себастьян, заметив это, с неодобрением сморщил нос.

«Дело серьёзное. Полный клинический случай. И хуже всего — он даже не подозревает, что болен».

Однако Себастьян и не думал указывать на это. Любая попытка заговорить на столь щекотливую тему вызвала бы лишь вспышку ярости: Ричард наверняка стал бы оправдываться, что всё делается ради леди Монтегю или во имя дворянского долга, и велел бы Себастьяну не придавать словам лишнего смысла.

Потому поведение опытного слуги при молодом графе Спенсере оставалось неизменно ровным и сдержанным, подобно гордым синим елям в дремучих лесах Северного континента.

«Не буду его останавливать».

— Себастьян, бывал ли ты когда-нибудь в подобных местах?

— Нет, но это не то место, где стоило бы задерживаться.

Себастьян ответил без промедления. На самом деле смрад был так нестерпим, что он и зевнуть-то боялся: казалось, что грязь проникает в рот и горло, оскверняя всё нутро.

— Согласен. Но как же Грейс Гёртон умудряется бывать здесь так часто?

Ричарда и впрямь занимал этот вопрос. Стоило лишь пройти от кареты до приюта, и его некогда безупречно сиявшие туфли оказались забрызганы мутной жижей, а подошвы — облеплены какой-то липкой грязью.

Для такого человека, как Ричард Спенсер, ставившего чистоту и порядок превыше всего, это было сущим мучением. Он уже не раз мысленно решал сжечь всё, что на нём надето, едва вернувшись домой.

Именно поэтому он терпеть не мог подражать Сыну Божьему и нисходить в подобные глубины.

Ричард поднял полу брюк к тусклому свету, разглядывая пятна. Казалось, микробы вот-вот взберутся вверх и доберутся до его левого виска.

— Я знаком с мисс Гёртон не так давно, но… — начал он и на мгновение замолчал.

Себастьян, уловив паузу, спокойно закончил мысль:

— Это самый спокойный и радостный её облик, какой мне доводилось видеть.

В глазах Себастьяна Грейс, оставшаяся одна в пустом классе приводить всё в порядок, выглядела искренне умиротворённой. Такой непринуждённости она не проявляла ни в доме Монтегю в Челси, ни на вилле Спенсеров в Бате.

— А во время уроков она и вовсе казалась воодушевлённой. Не возьми её под покровительство леди Мэри Монтегю, мисс Гёртон могла бы стать знаменитой гувернанткой.

Когда-то Себастьян сам был наставником юного Ричарда. А наставничество требует терпения — иными словами, умения многое сдерживать. А может быть, всё дело заключалось не в самом преподавании, а именно в том, что учить приходилось Ричарда Спенсера.

— Быть может, она просто привыкла к такому, раз выросла в приюте.

«Только гляньте! Он всё переворачивает в угоду своим рассуждениям».

У Себастьяна сжалось сердце при мысли о том, каким плодом обернулось его тщательное воспитание Ричарда.

— Скорее уж жизнь в приюте должна была внушить ей отвращение. Кому захочется вновь переживать боль прошлого?

— Тогда зачем же она это делает?

— Возможно, преподавание Грейс Гёртон по нраву. Оно может давать ей чувство удовлетворения.

— Что ж, тебе, Себастьян, это должно быть известно лучше других.

— …

— Ведь иметь способного ученика — великое благословение.

— …

Ричард говорил с полной серьёзностью. Себастьян отвернулся, вспоминая все испытания и муки, что выпали на его долю с упрямым воспитанником.

— Себастьян, разве мы недавно не отправляли благотворительные средства Уилфордам от имени Спенсеров?

— Да, отправляли.

— Тогда отчего же это место в столь плачевном состоянии?

— Что ж, мне трудно сказать…

— Разузнай, куда Терезиус Уилфорд направляет эти деньги. Подозреваю, что пожертвования знати вовсе не идут на благие цели. Похоже, он попросту кладёт их себе в карман.

Как бы сильно ни презирал человек соперника, столь крайняя степень подозрительности выглядела чрезмерной. Себастьян тяжело вздохнул, предчувствуя новую обузу в списке своих обязанностей.

— А если это так?

— Как, по-твоему, я поступлю?

— Погубите его семейство любыми средствами?

— Себастьян, за кого ты меня принимаешь? Разумеется, я поступлю по закону. Для того у Англии и существуют суды.

— Ну да, это верно.

Человек, способный одним словом перевернуть чужую жизнь, обратившись к столичной полиции или в суд, теперь изображал образец добродетели.

— Свечи, печи, уголь, доски для письма, мел, парты, стулья, занавеси, бумага, перья, чернила…

— Прошу прощения?

— Завтра же распорядись, чтобы доверенное лицо приобрело всё это и доставило сюда. Анонимно. Имя Спенсеров не должно всплыть ни при каких обстоятельствах. Я не желаю лишних сложностей.

— Ох…

— А ещё позаботься, чтобы стены и потолок починили. Это место хуже заброшенного дома с привидениями. Пусть и это сделают тихо.

Несмотря на ворчливый тон, Ричард с поразительной тщательностью перечислял всё необходимое и отмечал, какие именно починки требуются. Себастьян смотрел на него с невольным изумлением, почти не веря собственным глазам.

«Как может человек, некогда живший так, будто весь мир вращается вокруг него, проявлять столь высокую заботу? И при этом настаивать на полной анонимности! Тот самый Ричард Спенсер, который прежде считал совершенно естественным, что о добрых делах его левой руки должна непременно узнать правая рука мужа подруги жены его кузена».

Любовь воистину творит чудеса. Себастьян утвердился в своей решимости:

«Не буду его останавливать».

— Слушаюсь.

Лишь после этого Ричард с видимым удовлетворением поднялся в карету. Он дождался, пока Грейс Гёртон благополучно вернётся в дом Монтегю, и лишь тогда велел кучеру направляться в Вестминстер.

Разумеется, он уверял себя, что делает это не ради Грейс, своей бывшей подруги, а исключительно из уважения к достопочтенному семейству Монтегю.