— Правда женщинам, как правило, по душе утончённые, элегантные молодые люди. Такие, как этот девонширский бастард или, к примеру, Тирезиус Уилфорд.

— Тирезиус Уилфорд? — переспросил Ричард.

— Высокий, лицо правильное. Пусть до того незаконнорождённого ему далеко, но облик у него весьма располагающий, взгляду приятен.

— Ты называешь его заурядное лицо привлекательным?

— Кхм, я вовсе не хочу сказать, будто вы, молодой граф, дурны собой. Однако дамы чаще благоволят мягким, изящным и рафинированным чертам. Хотя и ваша наружность весьма достойна: мужчине ведь пристало быть статным и внушительным. В этом смысле вы…

Себастьян продолжал разглагольствовать, а Ричард слушал его с таким видом, словно намеревался высечь каждое слово на камне, и наконец произнёс с безапелляционной решимостью:

— Готовь всё.

— К чему готовить?

— Я решил пойти сегодня на спектакль.

— Что? Вы, милорд? На комедию, не на трагедию?

— Только что ты спрашивал, почему я не собираюсь идти, а теперь будто бы разубеждаешь меня?

«А ведь совсем недавно он уверял, что ему это не интересно…» Себастьян мысленно перебирал все зигзаги разговора. Началось с того, что Тирезиус Уилфорд был объявлен красивым, а закончилось тем, что Ричард Спенсер собрался на спектакль «Сон в летнюю ночь». Капризы молодого графа всегда были загадочны, но этот поворот был уж совсем неожиданным.

***

Ночь сияла полновесной луной, чьи кратеры выделялись необычайно ясно. Зрители, наградившие спектакль «Сон в летнюю ночь» бурными аплодисментами, выходили в сад под открытым небом, чтобы насладиться прохладой и напитками в волшебный купальский вечер. Среди них были братья Спенсеры, две дамы и нежеланный гость Ричарда — Тирезиус Уилфорд.

— Сегодня человек с терновым кустом виден особенно отчётливо, — воскликнул Ланселот, не скрывая воодушевления. Он смотрел на луну в чёрном небе, словно всё ещё был под впечатлением от увиденного на сцене.

— Что вы имеете в виду? — спросила Элеонора, слегка склонив голову и прикрывая бледное лицо веером из павлиньих перьев цвета морской волны.

— Пятна на луне, — объяснил с готовностью Тирезиус Уилфорд. — Разве они не напоминают фигуру мужчины, несущего на плечах вязанку тёрна?

— В пьесе об этом говорилось? — снова уточнила Элеонора.

— Несомненно. Вы удивительно хорошо понимаете английский, — не преминул польстить Тирезиус.

Ричард, прижимая бокал к губам, криво усмехнулся: «Вот уж действительно вкрадчивый и безликий хлыщ…»

— В пьесе «Сон в летнюю ночь» есть такая строка: «Если нет луны, неси терновник сам».

— Что же это значит? — удивилась Элеонора.

— Это основано на английском предании, — пояснил Ричард. — Говорится о человеке, нарушившем божественный закон и потому обречённом вечно таскать за собой терновник, став символом луны.

От этого объяснения лицо Элеоноры приобрело озадаченный вид.

— Какой же закон он нарушил?

— Он полюбил женщину, которую не должен был любить, — негромко отозвался Ланселот, не отрывая взгляда от луны. — Прямо как Пирам в сегодняшней пьесе.

— При чём тут терновник и луна?

— Божество дало ему выбор ссылки: между солнцем и луной. Он выбрал луну.

— Ах, на луне ведь так холодно… Какое несчастье, — вздохнула Элеонора.

В этот момент Ричард негромко усмехнулся:

— Лучше уж холод, чем сгореть заживо под солнцем.

Элеонора сделала вид, что не услышала. Ей вовсе не хотелось, чтобы подобная чепуха омрачила торжественную гармонию купальской ночи.

Прошла едва ли неделя с тех пор, как она пересекла пролив и начала проводить время рядом с Ричардом Спенсером. Всё это время он казался ей пресным, как вода, и сухим, словно порошок, — будто одно его прикосновение лишь подтвердило бы это ощущение.

Но сегодня Ричард Спенсер был несколько иным. Внешне он не изменился, но в поведении появилась странная, легкомысленная небрежность. Прежде он обрывал разговоры резко, теперь же — лениво, с оттенком равнодушия.

«Неужели это волшебство купальской ночи?» Элеонора с любопытством следила за этим переменчивым Ричардом, но решила не продолжать беседу. Он не из тех, кто откроет душу, а если вдруг и решится, она всё равно не сумеет помочь. Лучше не портить себе настроение.

— Вам понравился спектакль? — спросил Тирезиус Уилфорд, протягивая Грейс бокал бледно-розового пунша.

— Э-это было очень приятно, — ответила Грейс, едва сдерживая зевок.

Усталость навалилась на неё всей тяжестью. Всё это переодевание по наставлению Элеоноры д’Эстре оказалось сущей пыткой — столь неудобным, что становилось невыносимо. И потому предложенный Тирезиусом напиток показался Грейс не просто угощением, а самым настоящим живительным элексиром, если не священной водой.

***

Провозгласив себя законодательницей последних мод, Элеонор д’Эстре буквально ворвалась в комнату Грейс, словно предводительница галльской армии, едва только они вернулись из Большого бювета. В её душе плескалось через край желание нарядить Грейс для романтического выхода.

Один только наряд, купленный для неё миледи Монтегю, был почти впору вдвое большему человеку. Ткань, нижние юбки, корсет и все необходимые приспособления, казалось, по весу мало уступали самой Грейс. Она ни разу не надевала ничего подобного и изрядно вымоталась, едва волоча за собой тяжёлую юбку.

Элеонора добавила к этому грузу ещё несколько метафорических камней, велев служанкам притащить шесть дорожных сундуков из собственной комнаты. В каждом — исключительно украшения.

— Поскольку один из твоих глаз цвета фиалки, сегодня темой вечера будут фиалки, — объявила Элеонора, доставая из гардероба Грейс платье с синевато-фиолетовым отливом. Ещё одна вещь, купленная миледи Монтегю по той же причине.

— И я одолжу тебе аметистовое ожерелье. Его обязательно нужно надеть.

С этими словами на тонкую шею Грейс водрузили тяжёлый аметист — камень диаметром в пять сантиметров и весом не меньше двухсот грамм. Неожиданная тяжесть, ощутимая на коже, мгновенно вызвала у девушки ассоциации с законами физики и равновесия.

Уловив рассеянность Грейс, Элеонора щёлкнула пальцами и, не мешкая, протянула ей в тон к ожерелью аметистовые серьги, браслеты и веер с фиолетовыми перьями.

— Это перо фиолетового скворца, — произнесла она с достоинством знатной коллекционерки.

— О-очень красиво, — пробормотала Грейс, хотя мысли её метались в смятении.

Окутанная с головы до ног всеми оттенками фиолетового, увешанная драгоценностями и веером, она вдруг ощутила себя не иначе как фиолетовой змеёй, выскользнувшей прямиком из восточной сказки.

Элеонора тут же предложила нанести на лицо такой же грим, как у неё самой. Но тут Грейс твёрдо отказалась — даже ей казалось, что при лунном свете лицо Элеонора с толстым слоем белёсой пудры напоминает призрака. Пришлось прибегнуть к невинной лжи, сославшись на излишнюю чувствительность кожи. Элеонора подозрительно сузила глаза, но спорить не стала.

Когда Грейс Гёртон, теперь уже не отличимая от языка жирафа во всём этом фиалковом облачении, спустилась в холл особняка Спенсеров, выражения лиц трёх мужчин были, мягко говоря, красноречивыми. Ричард Спенсер даже подумывал, не попыталась ли Элеонора д’Эстре нарочно выставить Грейс на посмешище, но воздержался от вопросов. Тем более что сама Элеонора блистала в бирюзовом галльском платье с широкими боковыми складками, усыпанном украшениями из бирюзы — серьги, подвеска, головное убранство.

«Вот это, по-вашему, и есть галльская мода?» — только и вздохнул Ричард.

Впрочем, эффект их появления был оглушительным: «фиалковая змея» и «бирюзовая кряква», захватившие зал Ассамблеи, сразу привлекли все взгляды. Стоило окружающим узнать, что эта экзотическая кряква — не кто иная, как Элеонора д’Эстре, как посыпались восторженные отзывы о её смелости в подборе оттенков.

— Как вам удаётся так мастерски сочетать цвета?

— Непременно пригласите нас в следующий раз! Мы с радостью послушаем ваши рассказы о Галлии!

Грейс, наслушавшись подобных реплик до тошноты, уже не могла отделаться от подозрения, не скрыта ли в них ирония. Однако даже её болезненно чуткий слух понемногу стал воспринимать эти слова за чистую монету. Может, вся неуверенность лишь от незнания? Стоило ли искать насмешку, если сама она не смыслит ни в моде, ни в драгоценностях? Так размышляла она, уносимая потоком комплиментов, и тихое сомнение начинало разъедать душу.

Такова уж мода: пока вокруг твердят, что наряд безвкусен, — это смешит; но едва прозвучат слова «Галлия» или «Италия», как мгновенно рождается видимость утончённости.

И это наваждение не было уделом одних лишь дам. Осушив сладкий пунш, поданный Тирезиусом, Грейс с широко распахнутыми глазами и лучистой улыбкой казалась воплощённой фиалкой — и эта скромная фиалковая аура неторопливо окрашивала даже взгляд Ричарда Спенсера.

Свежий летний ветерок тихо заскользил по залу, коснулся сперва Грейс, а потом — будто эхом — лёг на плечо Ричарда. Он моргнул, как бы медленно пробуждаясь: его светло-зелёные глаза, прозрачные, словно стекло в тени листвы, на миг закрылись, потом вновь распахнулись с ленивой задержкой. И в такт дыханию ветерка за окном качнулись и задрожали зелёные ветви.

Человек на луне, устало опустив терновник, вдруг улыбнулся Ричарду. То был волшебный, почти нереальный миг — будто в короткую ночь лета феи коснулись век влюблённых соком из фиалок, изменив их судьбы.