На создание предварительного эскиза портрета Грейс Гёртон ушла почти неделя. Обычно художники ограничивались одним-двумя днями набросков, а затем заканчивали работу уже в мастерской. Но мадам Ле Брюн придерживалась иного метода.

Она навещала особняк Монтегю ежедневно, работая над портретом по часу-два. По её убеждению, именно так на полотне можно было уловить живое и подлинное человеческое обличье.

Когда Элизабет Ле Брюн отложила уголь после последних штрихов, в особняке как раз находилась леди Мэри Монтегю. Во время своего пребывания в Англии хозяйка дома неизменно собирала близких подруг, и сегодняшний день был назначен для встречи кружка «Синих чулков».

— Не согласится ли мадам Ле Брюн присоединиться к нашей встрече?

— С удовольствием.

— И юный лорд Бофорт пусть составит нам компанию.

— И я?

Мадам Ле Брюн, прервав уборку инструментов, с готовностью согласилась, а Эдмунд Бофорт, неотступно следовавший за нею с самыми прозрачными намерениями, тоже оказался втянут в гостиную.

«Синие чулки» были кружком, учреждённым леди Мэри Монтегю. Сначала он объединял женщин, увлекавшихся литературой, но со временем превратился в сообщество всех, кто интересовался вопросами прав женщин.

По общественным нормам благовоспитанные дамы должны были носить белые или чёрные чулки. Но леди Монтегю дерзнула явиться на собрание в синих, и с тех пор название прижилось именно в таком виде.

Разумеется, нашлось немало тех, кому «Синие чулки» не пришлись по душе. Мужчины относились к ним с предубеждением, женщины нередко отпускали насмешки. И всё же число желающих постучаться в двери особняка Монтегю росло с каждым днём.

* * *

— Представьте, будто у Шекспира была сестра. Сестра, одарённая не менее его.

— И что же?

— Даже если бы она писала столь же искусно, обладала ярким воображением и смелостью, могла ли бы она стать великим драматургом?

Дискуссия кружка «Синих чулков» была в самом разгаре, когда гости вошли в гостиную. Естественно, все взгляды обратились к Эдмунду Бофорту, единственному мужчине на собрании.

— Что скажете, сударь?

При этом вопросе Эдмунд ощутил себя солдатом, угодившим в плен на вражеской земле. Это было головокружительное и непривычное чувство, совсем не похожее на его прежние ухаживания за множеством дам.

— Ну… возможно, это было бы реально…

В комнате воцарилась тишина.

«Неужели я сказал что-то не то?»

 Подмышки Эдмунда мгновенно взмокли от тревожного пота.

— Вы и впрямь так думаете?

— В это трудно поверить. У сестры Шекспира не было бы доступа к образованию. Она бы не научилась ни читать, ни писать.

— Верно. К тому же её могли бы выдать замуж ещё в юности.

— Театральные труппы её бы не приняли. Женщины тогда и вовсе не выходили на сцену.

— А ведь сам Шекспир получил образование, не был принужден к браку и нашёл работу в театре.

— Подумайте о тех женщинах, которых нет с нами сегодня. Они не смогли прийти, потому что заняты детьми или ведением хозяйства. Разве они не схожи с сестрой Шекспира?

«Какой прок был в университетском образовании в Грентебридже?»

 Эдмунд Бофорт отирал со лба выступивший пот и молча внимал дерзким речам женщин.

— Вот почему женщинам нужны собственные деньги, — сказала леди Мэри Монтегю. Именно поэтому она скрывала свои коммерческие дела от чужих глаз и собиралась оставить состояние будущей приёмной дочери, Грейс Гёртон.

Чтобы женщины могли учиться, когда им заблагорассудится; чтобы брак не становился для них единственной судьбой; чтобы они могли содержать себя, даже не имея должности.

— Разве не так, юный лорд Бофорт?

Дама, сидевшая рядом с Эдмундом, вывела его из оцепенения. Он сглотнул пересохшим горлом, сложил руки перед собой, словно дрессированный медведь, и как можно безропотнее ответил:

— У женщин ведь есть мужья, не так ли? Можно пользоваться их деньгами, так что собственные средства дадам вовсе не нужны…

В гостиной воцарилась тишина. Эдмунд был готов самого себя треснуть по затылку за то, что с таким рвением последовал за леди Монтегю на это собрание.

— Но ведь деньги мужа не принадлежат его жене, верно?

— К тому же не у каждой женщины есть муж.

— А если и есть, он вовсе не обязан оплачивать её мечты о книгах, учёбе или собственном деле.

В этот момент заговорила мадам Ле Брюн:

— Но разве подобные мечты возможны только для тех, кто принадлежит к высшему сословию?

Элизабет Ле Брюн была дочерью бедного арендатора. Девятая из множества детей, она, как и её братья и сёстры, вместе с родителями ежедневно гнулась под тяжестью работы, и всё равно семья жила впроголодь.

Ей необычайно повезло. В восемь лет Элизабет поступила в прислугу к аристократам и, пользуясь редкими минутами отдыха, рисовала прямо на земле. Хозяйка заметила её дар и стала покровительницей. Лишь тогда девочка смогла всерьёз заняться живописью.

Останься она в полуразвалившейся деревенской избе, её мечты так и остались бы грёзами. Даже здесь, среди собравшихся женщин, рассуждавших о будущем, все были аристократками. А те, кто боролся за саму жизнь, думать о будущем не могли — всё внимание требовало настоящее.

— Я… я согласна, — робко сказала Грейс. Проведённые в приюте годы и нынешние занятия с работницами фабрик в трущобах убедили её: для многих и сама возможность мечтать — уже роскошь. Мечты питаются опытом, а у бедняков зачастую и опыта нет.

— Наша Грейс в последнее время преподаёт в приютской школе, трудится не покладая рук, — с тёплой гордостью сказала леди Монтегю.

Эдмунд Бофорт, и без того готовый упасть в обморок, едва не опрокинулся назад.

— В приюте? Как дама может… учить в таком месте?..

Но, встретив острый взгляд леди Монтегю, он подавился концом фразы. Казалось, невидимый приказ велел ему: «Замолчи и сиди смирно».

— Ученицы поднимаются на заре и работают по пятнадцать часов в день. Даже дети младше десяти лет.

— Боже мой, это ужасно! — воскликнули собравшиеся, потрясённые словами Грейс.

Но в действительности все они это знали. Судьбы бедняков давно стали излюбленной темой газетных статей.

Противоречия витали повсюду. Члены кружка «Синих чулок» оставались изгоями в обществе как женщины, но при этом пользовались значительными привилегиями как аристократки. Их стремление к переменам в положении женщин нередко сталкивалось с нежеланием поступиться собственными дворянскими удобствами. Этот внутренний разлад был неизбежен — и совершенно непостижим для кого-то вроде Эдмунда Бофорта, мужчины-аристократа.

— Н-но всё же ученицы приходят на занятия. Н-несмотря на изнурительные рабочие дни, они стремятся учиться читать и считать. Н-никто их не принуждает.

— Это поразительно… — пробормотала дама, сидевшая поодаль.

— И поэтому я думаю, что женщине нужны не только деньги. Образование не менее важно.

— Но разве у благородных дам нет домашних наставников? И разве простолюдины не учатся в приходских или благотворительных школах?

— Д-да, но этого мало. Б- большее число школ было бы куда полезнее.

Грейс крепко сжала влажные от пота кулачки. Для неё, обычно покорной и избегающей споров, это был необычайно решительный жест.

— Кроме того, я… я полагаю, женщинам должно быть дозволено получать высшее образование… в учреждениях, подобных университетам Грентебриджа.

— Грентебриджа? — переспросили в удивлении.

Эдмунд Бофорт поёжился на своём месте, чувствуя тяжесть разговора, и его едва не одолело желание немедленно сбежать.

— Да… В Грентебридже более десяти университетов, н-но все студенты — мужчины. Я думаю, было бы чудесно основать там университет специально для женщин.

Когда Грейс Гёртон закончила, она умолкла. Леди Мэри Монтегю наблюдала за ней с любопытной улыбкой.

— Впервые вижу, чтобы ты столь ясно выразила свои желания.

Щёки Грейс запылали от смущения. Для робкой, пугливой девушки, что жила словно в тёмной пещере, это был миг истинного откровения.