Грейс Гёртон вышла из зала Большого бювета и спряталась в укромном уголке сада. Она привыкла к словам, полным неприязни, но всё ещё не научилась их спокойно переваривать.

Она и не рассчитывала, что всё будет иначе — именно опасения оказаться в подобной ситуации изначально заставили её отказаться от предложения Мэри Монтегю об удочерении.

Однако, приняв настоятельную просьбу леди Монтегю, Грейс твёрдо решила: что бы ни случилось, она выдержит. Решимость не поколебалась. Да, было больно, когда чужая злоба выкапывала те мучительные воспоминания, которые она с таким трудом укрыла под слоями стойкости. Но подобная ноша неизбежна — будь то сегодня или завтра.

Грязные пересуды о родителях Грейс стереть или опровергнуть было невозможно. А вот привычку заикаться — напротив, она воспринимала как собственный недостаток, с которым следовало бороться.

Если избавиться не удаётся, значит, нужно принять — смириться и жить с этим достойно.

Мать Грейс, Аннабель, никогда не печалилась и не сердилась из-за заикания дочери. Напротив, она утешала и поддерживала её.

В детстве Аннабель часто водила маленькую Грейс к скалам на побережье Эйра. Там они слушали, как в пещерах гуляет эхо прибоя и раздаётся крик чаек, отражённый от каменных сводов.

— Грейс, твои слова похожи на эхо, что многократно раздаётся в пещере, — мягко говорила она. — Потому не стоит этого стыдиться.

В речи Грейс и впрямь частенько повторялись первые слоги — словно звук, отскакивающий и возвращающийся вновь. Так и было: эхо, как называла это мама.

Детство важно тем, что именно тогда мы учимся чувствовать, принимать, запоминать эмоции, что потом будут вести нас всю жизнь. Эти воспоминания сохраняются не в уме, а в сердце.

Весь характер строится на прочности этого основания. Насколько твёрдым и добрым оно окажется — настолько высоким и устойчивым вырастет внутренний «дом» человека.

Опорой Грейс Гёртон всегда оставались слова матери и то тепло, что она ощущала рядом с ней. В жизни, полной несчастий, Грейс, оставаясь по природе оптимисткой, научилась возводить свой фундамент из редких, но светлых моментов счастья.

— Мне пора возвращаться, — наконец пробормотала она, отпуская подол платья. Её волновали даже складки на тонкой ткани — как бы не испортить дорогой наряд, сшитый и выглаженный столь тщательно. Грейс ещё несколько раз поправила платье, прежде чем решиться выйти из своего укрытия.

— Мисс Гёртон, — донёсся знакомый голос.

Грейс вздрогнула. Стоило ей «случайно» встретить Ричарда Спенсера в саду — он непременно обращался к ней так, официально и чуть иронично.

— М-ми… милорд? — неловко вымолвила она, сбившись.

«Неужели я, как героиня сказки, умудрилась пересечь время и пространство и снова оказалась в саду виллы Спенсеров?»

— П-почему вы здесь?

Ричард Спенсер, казалось, был из тех, кто не выносит общество бювета. В первый же день по прибытии в Бат, когда Грейс оказалась здесь в компании Элеоноры, Ланселота и ещё пары знакомых, он выглядел скучающим и равнодушным.

Даже когда Ричард сопровождал Элеонору, он оставался безупречно учтивым, соглашался со всеми её замечаниями, и всё же в глазах Грейс выглядел напряжённым и скованным. Она уловила это с тревогой.

«Когда любишь безответно, начинаешь остро чувствовать малейшие перемены в настроении другого: он радуется — и ты счастлива, он мрачен — и в тебе оседает тень. Вот только, увы, обратное не всегда верно — твоя боль не отзывается в его сердце. Такова уж природа безответной любви».

И всё же сейчас случилось невозможное: «контрпозиция» этого чувства вдруг оказалась истинной — и для Грейс, и для Ричарда, хотя оба этого ещё не осознали.

Теперь Ричард Спенсер стал испытывать неприязнь к тому же, что и Грейс. Вот почему он покинул зал бювета, даже не дослушав разговор Эдмунда Бофорта и Терезиуса Уилфорда, и отправился искать Грейс Гёртон.

— Вы в порядке? — спросил он, подходя ближе.

«Боже правый, какой он добрый». Охваченная благодарностью, Грейс могла лишь беззвучно шевелить губами, не в силах вымолвить ни слова.

Для Ричарда её молчание прозвучало как признание: «Мне тяжело, я с трудом держусь», — и он почувствовал, будто какая-то тварь гложет сердце, оставляя за собой хруст, словно ломает его изнутри. Что это за мука, когда невидимое чудовище точит сердце?

— Что вы собираетесь делать теперь?

— Я… я думала вернуться внутрь…

— Вы хотите вернуться?

— Я лишь на минуту вышла…

«Она что, глупа или просто слишком добра?» Ричард машинально постучал себе пальцем по виску, с раздражением глядя на Грейс, и спросил вновь:

— И что вы будете делать, когда вернётесь?

— Простите?

— Сядете рядом с этими пустозвонами?

— Э-э…

— И снова будете терпеть их жалкие насмешки?

— …

— Неужели вам это нравится?

Ричард сделал пару шагов к Грейс, и с каждым словом грудь его сжималась всё сильнее. Под его ботинками трещали сухие ветки, словно возмущаясь вместе с ним.

— Это… это моя ноша.

Грейс была сбита с толку неожиданным выговором Ричарда, но, что удивительно, она не чувствовала обиды. Казалось, он сердится вовсе не на неё, а из-за неё.

— Почему вы должны нести такую ношу, мисс Гёртон?

Ведь теперь она станет единственной дочерью в доме Монтегю и двоюродной сестрой наследника Спенсеров. Отныне бремя должно ложиться не на её плечи, а на тех, кто осмелится говорить с ней неподобающим образом.

Ричард уже совсем забыл, как в первый раз осуждал Грейс за её происхождение и неуверенную речь. Те самые уловки избегания и пренебрежения, за которые Себастьян не раз упрекал его в трусости, он до сих пор применял весьма ловко.

— Это… это мой изъян.

Голос Грейс задрожал. Как бы ни утешала её мать, это и вправду была слабость. Преодолеть её могла только она сама, но спорить о том, считать ли это недостатком, — попросту лишняя трата сил.

Нет смысла вновь доказывать формулу, если она подтверждена сотнями чужих решений. Куда проще выучить её и перейти к задаче, чем тратить силы на собственное доказательство.

— Мисс Гёртон, только не говорите…

На самом деле голос Грейс едва дрожал, но для Ричарда Спенсера это выглядело так, будто она вот-вот разрыдается.

«Плачет? Неужели она плачет?»

Будь на его месте Эдмунд Бофорт, этот самопровозглашённый Король Батского сезона, он бы немедленно вытащил носовой платок и нежно промокнул слёзы под её глазами — да ещё, пожалуй, выпросил бы у Грейс обещание о новой встрече. Но Ричард был настолько ошарашен, что голова его опустела, как чистый экзаменационный лист. Двадцать лет жизни, воспитания и помолвки с особами высшего общества казались теперь абсолютно бессмысленными.

Ричард не выносил женских слёз. Он всегда полагал, что слёзы — всего лишь оружие, позволяющее обернуть обстоятельства себе на пользу.

То же касалось и Фреи, и леди Монтегю: он терпел их слёзы только потому, что любил сестру и тётушку.

Но её глаза… Поднимающаяся влага размывала их цвета, делая похожими на небеса на рассвете и в предвечерний час после дождя…

— Я… я в порядке.

— …

Грейс крепко зажмурилась, а потом вновь открыла глаза. Ни одна слеза не скатилась по щеке. Она не плакала с самого детства, твёрдо решив, что взрослым не нравятся плачущие дети.

— С-спасибо вам за заботу.

Кипевшие внутри эмоции угасли, уступив место спокойствию; Грейс ровным голосом выразила благодарность.

«За заботу? Она мне говорит? — теперь в голове у Ричарда Спенсера царил полный хаос. Казалось, что это конец света — грохот грома, вспышки молний, и вдруг солнце, дождь, порывистый ветер, всё сразу. — Нет, всё совсем не так. Я не заботился, а был раздражён».

Раздражало, что наглые болтуны осмелились унижать будущую приёмную дочь леди Монтегю, что Эдмунд Бофорт не сказал ни слова в её защиту, а Терезиус Уилфорд посмел обращаться с Грейс, словно с вещью, которую можно заполучить. Только и всего.

— Это не забота…

— Д-даже если и не забота, всё равно спасибо. В-вы ведь рассердились из-за меня.

У Грейс была удивительная, раздражающая привычка перебивать его на полуслове. Ричард попытался объяснить, что дело вовсе не в заботе, а в его благородной обязанности указать на должный порядок вещей, но он опять не смог.

«Рассердился? Я?»

Нет, злости здесь не было. Всего лишь справедливое замечание. Идея о том, что Ричард Спенсер мог рассердиться из-за Грейс Гёртон, была абсурдна.

— На самом деле, я вовсе…

— Д-даже если вы не сердились, это не важно. Я всё равно так чувствую.

До этого момента никто и никогда не перебивал Ричарда Спенсера столь дерзко — ни родители, ни сама королева Анна. Только Грейс позволяла себе такое.

И всё же почему это казалось ему сейчас таким обезоруживающим? Он должен был бы одёрнуть её, прочитать лекцию о недостойном поведении.

— Пойдёмте.

Пожалуй, проще будет просто всё прекратить. Ричард — мастер избегания и ухода — объявил разговор завершённым. Он быстро взял Грейс за запястье.

— К-куда?

— Куда угодно.

«Куда угодно, только не в бювет, где притаился этот лис Терезиус Уилфорд».