Музыка, звучавшая в Большом бювете, жара, густой запах толпы и нескончаемый гул голосов вызывали у Ричарда Спенсера настоящую головную боль. Он сдерживал порыв потереть левый висок, где ноющая боль будто кричала в такт этому шуму.

Павильон, возведённый из камня цвета слоновой кости прямо над горячим источником, был настоящим сердцем всей светской жизни Бата. Сам Ричард когда-то называл это сооружение чудовищным гибридом всех мыслимых архитектурных стилей.

У входа возвышались ионические колонны, на северном фасаде — коринфские; внутри всё было выдержано в неоклассическом английском стиле, а венчал это великолепие фронтон с латинской надписью: «Вода — всему голова», что, по его мнению, было верхом нелепости.

— Здесь действительно чудесно, — не преминула ответить Элеонора д’Эстре, как только переступила порог. Ричард, ведя невесту внутрь с отточенной до совершенства галантностью — минимум прикосновений, максимум эффективности — согласно кивнул, как и подобает жениху.

Первоначально бювет строился для питья воды из источника, но после того как королева Анна вдохнула новую жизнь в Бат, сюда хлынули богатые и знатные гости. Здание расширяли и перестраивали вновь и вновь, пока оно не приобрело нынешний облик.

Согласно римским мифам, некая богиня сохранила свою юность, ежедневно купаясь в водах источника Катано. Гости Бата с явным преувеличением восхваляли здешнюю воду как эликсир самой богини, наперебой натирали ею кожу и пили столько, сколько душе было угодно.

Глядя, как в римских термах толпятся люди, напоминающие обезьянок в клетке, Ричард едва сдерживал смешок, гадал, выйдут ли они отсюда здоровее, чем вошли. Мутная зеленоватая вода с налётом, похожим на водоросли, лишь усиливала его скепсис.

— А что вы думаете, мисс Гёртон? — Ланселот Спенсер, следовавший позади Ричарда и Элеоноры, обратился к Грейс.

Фрея, взяв с собой двух горничных, отправилась за покупками на Мильсом-стрит — причину отказа участвовать в этой встрече объяснять не требовалось: сидеть рядом с Грейс Гёртон, которую она считала недостойной общества, Фрея не собиралась.

Во время поездки в бювет Ланселот добродушно болтал с Грейс на всевозможные темы. Хотя в лондонском свете уже судачили о её истории, Ланселот деликатно делал вид, будто ничего не слышал, и держался с ней как всегда приветливо.

— Э-это… необыкновенное зрелище, — ответила Грейс, нервно оглядываясь по сторонам.

Бювет был набит людьми, желающими насладиться послеобеденным отдыхом. В это время суток здесь собирались буквально все, кто был в Бате, — повсюду сновали толпы: кто-то заходил, кто-то выходил, кто-то поднимался и спускался по лестницам.

С галереи играли музыканты, наполняя зал живой музыкой; пожилые дамы и господа отпивали минеральную воду вместо чая, а молодёжь прохаживалась парами, внимательно разглядывая друг друга.

— Как и в Лондоне, здесь светские сезоны гачинаются в июне и октябре. Вот почему все сейчас здесь, — любезно пояснил Ланселот.

— Я бы с удовольствием осталась подольше. Мне здесь очень нравится. Всё такое чудесное, — оживлённо щебетала Элеонора, совсем как заезжая туристка из Пруссии или Галлии.

Впрочем, радость от здешней жизни обычно длилась ровно шесть недель, не больше — после этого место становилось скучнейшим в мире.

Ричард Спенсер проглотил эту мысль, не дав ей вырваться вслух. Так обычно отзывались об атмосфере Бата все лондонские аристократы. Наигравшись вдоволь в праздность, они уезжали отсюда без тени сожаления.

— Я бы хотела побывать на балу сегодня вечером.

Днём знать собиралась в бювете, а с наступлением вечера стекалась в Зал Собраний. Здесь устраивались балы и концерты, отводились помещения для театральных представлений и карточных игр.

Ричард слабо вздохнул, услышав столь дерзкое предложение Элеоноры. Было бы верхом неприличия позволить невесте идти в Зал Собраний без сопровождения, а значит, её слова в сущности означали: «Ты обязан меня сопровождать». Следовало признать, что Элеонора куда быстрее осваивала английские тонкости, чем он ожидал.

— У вас был долгий путь вчера. Разве вы не устали? Вам бы стоило пару дней отдохнуть, — возразил Ричард.

Ответ, выдержанный в лучших традициях местной риторики, был отказом, хоть и обёрнутым в заботливую оболочку: «Разве прилично проситься на бал, едва приехав? У тебя под глазами всё ещё видны тени усталости».

— Сегодня вечером в Зале Собраний будет «Сон в летнюю ночь», — вмешался Ланселот, который всё это время болтал с Грейс Гёртон.

— А что это такое? — спросила Элеонора, с той самой непроницаемой миной, будто столкнулась с совершенно незнакомым языком.

— Это пьеса Шекспира, Элеонора, — мягко пояснил Ланселот.

Элеонора с любопытством склонила голову, затем спросила вновь:

— Она известная?

— Да, весьма. И как раз подходит к нынешнему времени года.

— О чём же она?

— Это история о влюблённых, чьи сердца не совпадают, — терпеливо начал объяснять Ланселот. — Получается, что те, кому предстоит вступить в брак, отдают свои сердца совсем не тем, а их будущие супруги, в свою очередь, любят кого-то другого. Вся пьеса — череда подобных недоразумений. К тому же фея смазывает глаза влюблённых фиалковым зельем, чтобы окончательно спутать их мысли и чувства.

Ланселот проявлял поразительное терпение, пересказывая сюжет. Ричард, наблюдая, как брат невольно берёт на себя роль заботливого жениха, ощущал странное смешение чувств: нечто среднее между уютом и неловкостью, как если бы чай оказался одновременно обжигающе горячим и ледяным. Эта мысль даже вызвала у него невольную улыбку.

— Я бы хотела увидеть английскую пьесу. Пусть она, возможно, и не так совершенна, как у нашего Мольера, думаю, всё равно будет интересно, — рассудила Элеонора.

Щедрую похвалу о её умении подстраиваться под английские нравы пришлось немедленно взять обратно. Ричард не смог сдержать лёгкого смешка.

— К чему же так стараться ради пьесы, которая всё равно хуже Мольера? Я дам вам знать, когда будет идти Мольер — тогда и посмотрите, — отшутился он, прикрывая насмешку ладонью.

— …

Элеонора ответила лишь слабой улыбкой, и тут же отвела взгляд, мгновенно закрывшись от ненужных комментариев — поведение, которое Себастьян, не задумываясь, назвал бы воплощением истинно спенсеровского достоинства.

— А как насчёт мисс Гёртон? — сменила тему Элеонора, переводя внимание на Грейс, которая всё это время была поглощена видом бювета.

— П-простите? — Грейс даже вздрогнула, услышав своё имя. Её щёки тут же вспыхнули, и она поспешила извиниться: — П-прошу прощения… я так залюбовалась этим местом, что совсем не слушала вас.

Глаза Элеоноры, и без того печальные, стали ещё глубже, когда она всматривалась в Грейс. В её взгляде скользнула жалость — она смотрела на Грейс, словно на беспомощное существо.

— Мисс Гёртон… — начала она мягко.

Разумеется, до Элеоноры дошли слухи о происхождении Грейс Гёртон. Истории о даме с сомнительным рождением, появившейся на свет в результате неблаговидной связи, неминуемо вызывали живейший интерес — как в светском обществе Англии, так и в кругу галлийской знати. А Элеонора принадлежала именно к этим кругам.

Собственно, по этой причине она и пригласила Грейс на сегодняшний светский раут. Связываться с особой низкого происхождения и сомнительной родословной — удовольствие сомнительное, но, руководствуясь благородным состраданием и великодушием, Элеонора решила сделать исключение.

Сыграла роль и подсказка Фреи. Та напомнила, что Грейс вскоре станет приёмной дочерью леди Мэри Монтегю, а сама леди пользуется безупречной репутацией и доверием Ричарда Спенсера. Значит, не стоит наживать себе в её лице врага — рассуждение вполне здравое.

Тем не менее, сама Фрея осталась в стороне от собрания, бросив на прощание фразу: «Не наживать врагов — не значит становиться друзьями».

Как бы то ни было, если Грейс Гёртон вскоре войдёт в семью женщины, которой Ричард Спенсер бесконечно доверяет, Элеонора сочла необходимым присмотреться к ней поближе. Вот почему она настояла на присутствии Грейс, несмотря на явное недовольство Фреи.

Во время поездки в карете Грейс успела обменяться парой слов с Ланселотом, и, несмотря на запинающуюся речь, показалась Элеоноре девушкой рассудительной и остроумной. А ведь для галлийцев, среди которых «толерантность» считалась наивысшей добродетелью, это было важным достоинством.

Однако невнимание к беседе, тем более при других, считалось недопустимым. Нарушение этикета требовало исправления.

Закрыть на это глаза было бы проще, но аристократическое воспитание Элеоноры велело иное: она твёрдо верила, что долг благородной дамы — исправлять ошибки тех, кто стоит ниже её по положению.

— Во время беседы… — начала было Элеонора, намереваясь вежливо, но строго указать на оплошность Грейс.

Однако Ричард Спенсер опередил её. Встретившись взглядом с Грейс, которая, опустив голову, уже приготовилась выслушать упрёк, он внезапно и твёрдо произнёс:

— Мисс Гёртон, ни при каких обстоятельствах не извиняйтесь так поспешно.